Алексей Зубко
Сокрушительное бегство

OCR Fenzin
«Зубко А.В. Сокрушительное бегство: Фантастический роман»: АРМАДА: «Издательство Альфа‑книга»; М.; 2004
ISBN 5‑93556‑417‑3

Аннотация 

Чего можно ожидать от мира, куда забросил джинн, вместо могущества обладающий целым набором фобий? Чего угодно…
Ожившие мифы обитают рядом с людьми, а надежная магия выдает непрогнозируемый результат, совершенно отбивающий охоту ее использовать. К тому же всякий встречный пытается либо убить, либо переложить на твои плечи спасение всего этого мира. И делает это так активно, что нет шансов сойти с героической стези. Вот только герой попался такой, что стезя эта ведет все больше зигзагообразно…
И сама Судьба не решится предсказать, куда его кривая выведет…

Алексей ЗУБКО
СОКРУШИТЕЛЬНОЕ БЕГСТВО

ПРОЛОГ
Последствия неумеренного потребления алкоголя

Спасение убегающих — дело ног самих убегающих.
Моисей

— Не понял… — С трудом сфокусировав хаотично прыгающий из стороны в сторону взгляд, я пытаюсь путем логических умозаключений определить, которая из этих двух дверей ведет в мою скромную обитель. Но мне мешает навязчивая мысль, нашептывающая в правое ухо, что еще утром их было в два раза меньше — ровно одна. — Ерунда какая‑то! Откуда тогда взялась вторая?
Поправив галстук, узел которого почему‑то оказался во внутреннем кармане пиджака, я решительно делаю шаг вперед и вскидываю на уровень груди сложенные пучком пальцы правой руки. Обычно для открывания дверей магией я не пользуюсь, но тут такой случай…
Обе двери послушно распахнулись во всю ширь, одинаковые охранные системы на их внутренней стороне оскалили свои львиные морды и пропели‑прорычали в один голос:
— Приветствуем вас, уважаемый квартиросъемщик Иван Кошкин!
— Ик!.. Вот черт! — Мои надежды на то, что откроется только одна дверь, которая и окажется моей, не оправдались. Они обе ведут себя так, словно и впрямь в каждую можно войти и попасть в мое жилище.
Что в общем‑то логично, поскольку на этом этаже чужих дверей нет. Даже лифт делает последнюю остановку этажом ниже. Ничего не попишешь, чердачное помещение… то бишь как это по‑ненашенскому… апартаменты пентхауз. Хотя и с уклоном в нашу действительность. Тем не менее дверь здесь должна быть лишь одна, моя. Откуда же взялась вторая?
В задумчивости принимаюсь почесывать кончик носа, но после того как один палец провалился в ноздрю, а второй едва не попал в глаз, оставляю это опасное для здоровья занятие и приступаю к более внимательному осмотру дверей. Одна, вторая и… третья?!
— Что вы себе п‑позволяете?! — возмутился я.
— Приветствуем вас, уважаемый квартиросъемщик Иван Кошкин! — в один голос повторили три львиные морды, в детстве, видимо, не читавшие Грибоедова и поэтому прислуживающие очень рьяно, вкладывая в этот процесс всю свою электронную душу без остатка, до последнего диода.
Сезон деления у них, что ли?
В колени мне ткнулась рогатая голова плюшевой игрушки, своим окрасом цвета ржавой воды кого‑то мне напомнившая. Судя по количеству голов — Цербер, а на самом деле… Но раскачивающаяся под ногами площадка не располагает к долгим умственным нагрузкам, и я решаю не баламутить зря глубины своего подсознания с целью извлечь оттуда хоть какое‑то воспоминание, — из‑за часового запоздания с опьянением оно еще не дошло до кондиции, достаточной для ведения конструктивной беседы с сознанием.
— Которая из вас моя? — уперев руки в боки, строго спросил я.
Двери испуганно заметались, стараясь одна за другой укрыться от начальственного ока.
— Приветствуем вас, уважаемый квартиросъемщик! — попытались выслужиться две двери, остановив на миг свое хаотичное движение. А затем вновь сорвались с места, и их стало снова три, или… ну вот!.. уже четыре.
Обиженный, я лег там же, где стоял, положив под голову добровольно подвернувшуюся под руку здоровенную плюшевую игрушку, и палуба подо мной закачалась, и корабль понес меня куда‑то, кренясь то в одну, то в другую сторону. Последней моей мыслью было: уплыть бы так далеко, чтобы длинные руки тетушки Акулины Степановны не могли дотянуться до меня. Кажется, я пытался сие желание выразить словами, на удачу скрестив пальцы в кармане, вот только… начался шторм. Баллов на семь‑восемь. Матросы на вантах дружно проорали:
— Слушаюсь и повинуюсь, господин!
«Почему „господин“? Непорядок! — возмутился я. — „Капитан“ будет пру… при… правильне‑е‑е…»
Раскатисто громыхнул близкий гром. Запахло озоном. Но все это воспринималось мною уже сквозь сумбурный сон.

Часть I
ПОЧЕМУ ВСЕ ГОНЯТСЯ ЗА МНОЙ?

ГЛАВА 1
Далече занесла нелегкая

Там, на неведомых дорожках…
Иван Сусанин, знакомя поляков с русской поэзией

Если принять поговорку: «Как утро встретишь — так и день проведешь» за аксиому, то, выходит, денек меня ждет еще тот.
Неспокойная тяжесть в желудке, горечь в пересохшем горле, хоровод светлячков в голове и ломота во всем теле. Когда я попробовал открыть глаза и встать, то к этому букету «приятных» ощущений добавились резь в глазах и головокружение.
И что хорошего, спрашивается, может принести этот день?
Неимоверным усилием воли мне удалось остановить раскачивание земли. Когда обозримое пространство перестало прыгать из стороны в сторону, я осмотрелся, медленно поводя головой сперва вправо, затем влево.
— Где я? — возник вполне законный вопрос, прозвучавший смрадным карканьем сорвавшей голос вороны, намедни обожравшейся содержимым консервной банки с надписью «Бычки в масле». Вот только жестянка обнаружилась в мусорном баке близ студенческого общежития и посему стараниями его обитателей была наполнена повторно совсем не теми «бычками», о которых сообщала этикетка.
Я помню, как сидел в баре, пил, потом… опять пил… не помню только, кажется, снова пил. Но как меня занесло на природу? Я должен быть у себя дома и готовиться к встрече незваных гостей, воплощая в жизнь английскую поговорку: «Мой дом — моя крепость». А вместо этого беспечно прохлаждаюсь в тенечке какого‑то дерева. Бум!
Потирая ушибленную макушку, я поднял желтобокую грушу и отомстил ей, впившись в сочную мякоть зубами. Думаю, Ньютон тоже проделал с яблоком, а уж после, терзаемый муками раскаяния, подвел под все это происшествие научную основу. Оно и понятно: наука требует жертв.
«Если я сижу под грушей, — мой мозг принялся выстраивать логическую цепочку, заставляя извилины, буксуя и поскрипывая, все же шевелиться, — причем не под дикой (а об этом говорит вкус и размер ее плодов), то значит… Что же это может значить? Ах да! Значит — поблизости должны быть люди. Мичуринцы разные».
Поднявшись с твердым намерением незамедлительно отправиться на поиски человеческого жилья, в котором обычно есть холодильники, а в этих холодильниках порой водятся чудесные баночки и бутылочки с пивом, я оправил пиджак, пытаясь придать ему пристойный вид. Вот только без утюга положения не поправить. Возможен лишь поверхностный марафет. Сметая с помятой ткани листочки и соломинки, я обнаружил в боковом кармане какой‑то посторонний предмет, формой напоминавший сосуд. Где нужно, он был округлый, где нет — там нет, в смысле, имел горлышко довольно длинное и узкое. Поспешно достав его на свет из глубины кармана, в который рука входит почти по локоть, я разочарованно вздохнул и вознамерился было забросить ненужную емкость куда подальше, но потом передумал. Все‑таки пусть останется на память о моем феноменальном невезении, из‑за которого эта самая память может оказаться весьма и весьма короткой.
Изящно выполненный из серебра, инкрустированный рубинами, кувшин явно был раритетной ценностью. На выставке он занял бы почетное место, но я‑то брал его не ради искусства, а ради содержимого…
Вот лично вы что будете делать, если вам понадобится убить человека, а вас этому не учили? (Оставим на время моральные аспекты этого вопроса и рассмотрим его исключительно с точки зрения логики.) Правильно: наймете профессионального убийцу. А если человек не в состоянии справиться с этим? Это, конечно, проблема, но разрешимая с помощью хороших денег. Вот и я решился на такой шаг. Снял со счета всю наличность и отправился в «Инфернальный центр трудовых резервов» на площади отчества Кузьмича. Там, уяснив, какой конкретно специальности работник мне требуется, меня препроводили в отдел свободных для найма джиннов. Кто не слышал об этих виртуозах удавки, кинжала и яда? Они способны проникать сквозь любые преграды, разумеется, кроме специально возведенных на этот случай магических барьеров. Но и последние не способны остановить их, они могут только задержать на время, дав сигнал о нарушении границы магу, возведшему барьер. Как раз то, что мне нужно… Рассудив таким образом, я пришел к выводу, что мне нужен самый лучший, поскольку ошибки не должно быть, иначе мне не жить. А если и жить, то недолго и в постоянном страхе… Вспомнив рекламные ролики, я сообразил, что чем древнее емкость, в которую заключен джинн, тем древнее сам джинн, а значит, и более могучий и умелый. Опустевшие обители неудачников пылятся в запасниках музеев.
— Прекрасные экземпляры. Двухсот— и трехсотлетней выдержки, — принялся расхваливать товар менеджер по продажам отдела джиннов, стоило мне только появиться.
— Это самое древнее, что у вас есть? — поинтересовался я, прохаживаясь вдоль стеклянных витрин с выставленными в них сосудами. Кувшины, бутылки, лампы и даже ночные вазы самых разных форм и всевозможных материалов.
— Что вы, молодой человек! Мы самая уважаемая фирма из всех занимающихся этим бизнесом. — Пухлый продавец приподнял похожую на вареник верхнюю губу в искреннем оскале. — Если вы посмотрите вон в том углу, то увидите образцы, которым по две‑три тысячи лет.
— Уже лучше.
Приблизившись к указанной секции, я принялся читать крошечные бирки, привязанные к сосудам. Возраст и цена. Первая цифра еще как‑то укладывается в мозгах, а вот вторая… Но, снявши голову, по волосам не плачут, и я указал на самую древнюю бутылку, вернее кувшин, только без ручки — из всех имевшихся в наличии. Все мои сбережения, включая неприкосновенный запас и запас на черный день, ушли на оплату данного приобретения.
Заполнив документы и входившую в стоимость индульгенцию первого класса, освобождающую от ответственности за одно смертоубийство человека или за два — существ неземного происхождения, приравненных к разумным, или за десять членовредительств, или же за тысячу и одну супружескую измену, я получил свою копию договора и вожделенный сосуд.
— Поздравляю с приобретением, — толстячок долго жал мне руку и даже проводил до дверей. Не иначе как имеет процент от каждой сделки.
Держа перед собой коробку, где в оберточной бумаге покоился кувшин, я поспешил за город. Для чего воспользовался машиной из проката. Моя‑то колымага в ремонте после первой неудачной попытки отправить меня на тот свет. Вначале я принял ее за обыкновенный несчастный случай на дороге, но вторая, вследствие которой я остался без кисти правой руки и розового тумана в отношении ближайшей из ныне живущих моих родственниц, показала всю серьезность положения. Руку заменили протезом повышенной прочности и с рядом небольших кибернетических дополнений, но уверенности в завтрашнем дне хирурги не добавили. А уж в свете открывшихся мне сведений…
Превентивный удар порой является единственно возможным шансом избежать смертельной атаки, отразить которую силенок не хватит.
Остановившись у обочины, я зубами сорвал скотч и вскрыл коробку. Шоссе оставалось почти пустынным. Лишь время от времени пронесется на бешеной скорости спешащий по своим делам автомобиль, заставив вздрогнуть мои и без того натянутые до предела нервы.
Откопав из бесконечных слоев бумага кувшин, я дрожащими руками вытащил его и осторожно поставил на землю.
Натертое до зеркального блеска серебро сосуда, отразив солнечный свет, пустило зайчика, весело запрыгнувшего на дверцу машины и оттуда заговорщицки подмигнувшего мне.
— Была не была, — решил я и потер теплый серебряный бок с холодными вкраплениями драгоценных ярко‑красных камней.
Здоровенный рыжий кот с порванными в бахрому ушами, шуршащий в придорожных кустах в поисках пропитания, с сомнением посмотрел на разворачивающееся действо и, решив, что его это не интересует, проворно исчез, подавшись искать более пригодные для охоты угодья.
Отойдя на пару шагов — на всякий случай, — я принялся ожидать появления джинна, нервно переминаясь с ноги на ногу.
Некоторое время нечего не происходило. Я уже начал подумывать, не стоило ли соскоблить сургуч, когда с хлопком вылетела пробка и из горлышка потянулась в небо сизая струйка дыма, словно из дула пистолета после выстрела.
Заинтересованный, я подался вперед. Раньше мне не доводилось воочию лицезреть джиннов. Уж очень это дорогое удовольствие — загадать им желание.
Дым перестал идти. Из горлышка донесся хриплый кашель.
— Так и должно быть? — спросил я сам у себя.
В ответ раздался дикий рев, и из кувшина вылетел джинн. Он мгновенно занял собой полгоризонта и лишь после этого перестал расти.
От неожиданности я отпрянул, все же поздравив себя с удачным приобретением. Какая мощь!
Джинн скрестил руки на бочкообразной груди и впился в меня своим горящим взором.
— Кто потревожил мой послеобеденный сон? — пророкотал он.
Собравшись с духом, я задрал голову носом кверху и заорал в ответ что было мочи:
— Я‑а‑а!.. Кх!
— Слушаю и повинуюсь, господин, да продлятся твои скоротечные годы!
— Не мог бы ты стать поменьше, чтобы мне не приходилось кричать?
Джинн немного подумал и уменьшился до роста метр восемьдесят. Атлетический такой старичок в тесной безрукавке и с совершенно лысой головой. Вот только цвета ультрамаринового.
— Так значительно лучше. Спасибо.
— Рад служить, — поклонился джинн. — Чем займемся?
— В смысле? — не понял я.
— Ты потер лампу, я появился, можешь загадывать свое желание.
— Всего одно? — на всякий случай уточнил я. — Аладдину так три выполнили.
— Так это сказки, — пояснил джинн. — Эти выдумщики такого нагородят — тысячу и одну ночь рассказывать можно… Говори свое желание..
Только я открыл рот, как он тут же остановил меня:
— Постой! Не говори, дорогой. Я сам угадаю. — Джинн наморщил лоб и почесал кончик массивного носа. — Вай‑вай‑вай… Знаю! Эх, молодость, молодость… Значит, так, станешь делать как я скажу, она мигом воспылает к тебе неземной страстью с вполне земными ее проявлениями. Результат гарантирую. Начнем, пожалуй, с внешности…
— При чем здесь моя внешность? — растерялся я, совершенно сбитый с толку потоком его слов.
— Женщины любят волевых мужчин, — охотно пояснил джинн. — Ну и богатых, конечно…
— Постой…
— Немного подправим челюсть, нос…
— Мне моя внешность нравится.
— Разумеется. Но ведь для нас главное, чтобы она ей понравилась.
— Для нас главное, чтобы ты сделал то, ради чего я потратил все свои деньги.
— Вай! А мы чем занимаемся? — искренне изумился ультрамариновый сгусток магического дыма, на который я сделал свою единственную ставку. А на кону — моя жизнь.
— Ладно. Оставим разговоры на потом. Я желаю…
— Ну‑ну, — улыбнулся джинн.
— Не перебивай!.. Я желаю, чтобы ты убил… — Закончить я не успел, так как джинн с истошным визгом нырнул в свой кувшин.
— Ты чего? — удивился я.
— Так дело не пойдет, — раздался из сосуда обиженный голос.
— Как так?
— Убийство не мой профиль.
— Ха‑ха‑ха! — рассмеялся я удачной шутке, — Джинн — и не убийца. Да вас и называют‑то убийцами из бутылки. Это ваша основная специализация, остальные карманные фокусы лишь бесплатное приложение… Ладно. Пошутили, и будет.
— Я не шучу.
— Уже не смешно. В общем, я хочу, чтобы ты убил мою тетушку.
— Родную? — удивился джинн.
— Родную, — подтвердил я. — Акулину Степановну Кошкину. Запиши адрес.
— А может, обойдемся без крови? Припугну, повою ночью под окнами, мышкой серенькой пищащей подкрадусь под ноги, а?
— Не выйдет.
— Это почему?
— Она весьма сильный некромант. Как оказалось. А ведь так умело притворялась тихой домохозяйкой… Так что твои штучки она раскусит мигом и найдет способ оградить себя от них. И кроме того, счет идет на дни. Она пустила по моим следам тройку перевертышей из Обреченного мира, месторасположение которого не известно никому, как и истинный облик его обитателей. Они обладают способностью принимать любое обличье и предстают перед нанимателем в виде простого землянина‑обывателя. Перевертыш может оказаться кем угодно: водителем автобуса, миловидной продавщицей мороженого в киоске на углу твоего дома… Только смерть может остановить их. Или ее. Но лишь ее смерть даст гарантию, что завтра по моему следу не пойдет следующая тройка убийц из Обреченного мира. Так что, как ты сам понимаешь, особого выбора у меня нет.
— Вай‑вай‑вай! Какая милая семейка… — Тоже мне, Фрейд отыскался!
— Когда примешься за дело? Сам понимаешь, для меня чем скорее — тем лучше.
— Я не могу, — признался джинн, тяжело вздохнув.
— Почему? — потрясенно опустившись на пыльную траву, спросил я.
— Я крови боюсь.
— Но ты же убийца?
— Нет.
— Не шути. За семь тысяч лет ты должен был ухлопать, в смысле завалить, или закиллерить, как ныне говорят, массу народа.
— Я никогда в своей жизни никого не убивал и убивать не буду. Я натура утонченная, ценитель поэзии и музыки, мыслитель.
— Да на кой черт мне сдался мыслитель?! — В негодовании я схватил кувшин и принялся трясти его.
— Перестань! — взмолился джинн. — Меня укачивает…
— Но как? Почему?
— Потому что трясешь.
— Почему не убивал?
Ответ оказался очень прост. Джинн просидел последнюю пару‑тройку тысячелетий в сосуде безвылазно. Потеряли его, такое бывает… Потом какой‑то археолог откопал‑таки его кувшин, использовал законное право на одно желание, которое оказалось логичным в тридцатилетнем возрасте после полугода одиночной экспедиции, и продал за ненадобностью, поимев на сделке приличный навар. Придав сосуду товарный вид, его выставили на продажу. А тут как раз подвернулся я. «Везение», одним словом.
Дослушав рассказ джинна до конца, я заткнул кувшин пробкой, отыскавшейся среди пожухлой травы, куда она закатилась после показушного появления эфемерного духа, скроенного из клубов ультрамаринового дыма, и, сунув бракованный товар в карман, направился требовать справедливости.
Пухлого продавца на месте не оказалось, зато вежливый администратор внимательно выслушал меня, изучил сосуд с джинном и со вздохом сообщил:
— К сожалению, мы не можем принять вскрытый кувшин. Однако вы можете самостоятельно попытаться перепродать право на желание. Или сдать на реализацию. Определенную сумму, процентов девяносто, вы на этом, конечно, потеряете…
— Как это вы не возьмете назад?! Ведь вы продали бракованную вещь?
— Отнюдь. Вещь вполне пригодна к употреблению. Джинн ведь не отказывается выполнить ваше желание совсем? Загадайте другое, и он его выполнит.
— Мне не нужно другое!
— Купите другого джинна.
— Я потратил все деньги.
— Ну если так, то ничем не могу помочь… Эй, охрана! Проводите этого господина до дверей и проследите, чтобы он впредь не появлялся в этих стенах без денег. До свидания!
Меня аккуратно вынесли вон и, сунув сосуд с бесполезным джинном мне в карман, помахали ручкой. А один наиболее рьяный охранник и ножкой, если судить по отпечатку подошвы сорок шестого размера несколько ниже моей спины.
В полнейшем отчаянии бредя по городу, совершенно не различая дороги перед собой, я едва не угодил под проезжавший автомобиль. Водитель высунулся в окно и сообщил мне всю мою родословную. Излишне критично, но насчет тети он был совершенно прав.
И тогда я решил с горя напиться. Это удалось мне в полной мере, судя по тому, что я не знаю, где, собственно, нахожусь и как меня сюда занесло.
Попытаемся сориентироваться на местности.
— Ваур! — Крылатый с золотистыми искорками в оранжевых глазах демон выскочил из ближайших кустов и бросился ко мне, радостно скаля пятисантиметровые клыки.
— А ты как здесь оказался? — спросил я его, морщась от каждого звука.
— Ваур? — Демон вопросительно заглянул мне в глаза.
Это единственное, что он мог сказать, ведь он маленький — для демона с Ваурии, разумеется, — ему минуло всего двадцать пять годков. Вот лет через… никто не знает сколько, в период полового созревания, его словарь обогатится еще одним словом: «фрук». Всего одним, но уж по частоте его произношения… А всего одним, потому что он самец, самки же более развиты в этом плане, они осваивают два слова‑эквиваленты наших «да» и «нет», которыми и отвечают на предложение самца заняться этим самым «фрук». Но пока гормоны дремлют, он вполне обходится одним словом. Что в полной мере позволяет ему безнаказанно шалить. Дети…
Погладив роговой нарост у него на лбу, я поинтересовался:
— Где мы? — Он, глядя на меня умными не по‑детски глазами, покачал головой. — Ну да ладно… Пошли. Куда‑нибудь да выйдем. — Но когда миновал почти час ходьбы, пускай и не очень спешной, а мы все шли по тому же саду, только груши сменились какими‑то низкорослыми деревцами, увитыми малинового цвета лианами, а затем нормальными яблонями с темно‑красными плодами, я забеспокоился.
— Где мы, черт побери?! И что это за ботанический сад?
В ответ лишь шелест ветра в кронах да щебет пестрых птиц, снующих в листве.
Прошел еще час, и мною овладело недоумение. Где на матушке Земле найдется такое место, чтобы на протяжении двух часов над головой не пролетело ни одного самолета, да и… ого! Надо мной чистое изумрудное небо с белыми барашками облаков, и все. Куда подевались орбитальные космопорты, где они? Их видно с любой точки нашей маленькой и в последнее время как‑то уж очень голубой планеты. Предположить, что они исчезли за одну ночь, можно, но это предположение совершенно абстрактно, поскольку не может иметь под собой реальной почвы. Единственным объяснением происшедшему может быть то, что это не они исчезли, а я. Но каким образом?
— Тихон, ущипни меня. Я, кажется, еще сплю. — Демон радостно взвизгнул и выполнил просьбу, подойдя к этому делу слишком уж старательно.
— Ай! — Потирая место укуса, я погрозил ему пальцем. — Больно же…
Значит, я не сплю и это не Земля. Действительно потрясаюшая новость.
Я мало что помню из вчерашнего, но пробраться зайцем на космический челнок? Это из области приключенческой фантастики. И все же я не на Земле. Хотя оставшихся у меня денег не хватило бы даже на билет до марсианской колонии секты Пустынников, не говоря уже о том, что там сплошные камни и пыль, без скафандра из купола не высунешься. Про кислородные миры можно и не вспоминать — до ближайшего из них полтора месяца полета, и это не учитывая задержек с предоставлением входа в стационарные ворота портала. Остается вариант с прохождением в наземный портал, но… пьяного «зайца» не пропустит охрана.
— Тихон, ты почему меня не остановил?! Видел же, что я пьян.
Демон обиженно оскалил зубы и лег на землю, повернувшись ко мне хвостом и накрыв голову крыльями.
— И что теперь делать?
Опустившись на землю и приняв позу мыслителя, как ее себе представлял Опост Роден, я задумался над своей жизнью: «Может, это и хорошо, что я убежал, сюда‑то перевертыши нескоро доберутся… Знать бы еще, куда это — сюда?»
— Тихон, извини.
Он повернул голову и смерил меня холодным взглядом.
— Ну пожалуйста!
— Ваур?
— Правда, больше не буду. Мир?
Демон взвизгнул и лизнул меня в нос, показывая, что прощение дано. Достав из кармана кувшин, я потер его и поставил на землю. Тихон лег рядом и тоже выжидающе уставился на серебряный сосуд.
Прошло несколько минут, но джинн и не думал показываться.
— Эй, джинн! — Я настойчиво постучал в выпуклый бок сосуда.
Пробка немного приподнялась, из‑под нее выглянуло крохотное ультрамариновое личико.
— Чего тебе?
— Скажи мне, где мы?
— Не‑а… — скривился он, некультурно ковыряя обкусанным ногтем в носу. А еще мыслитель!
— Я приказываю! — прикрикнул я. И схватился за голову, в которой словно вакуумная бомба разорвалась.
— Чего?
— У меня есть право на желание, так что я желаю знать, где нахожусь.
— Желай себе на здоровье…
Шокированный подобной наглостью, я чуть не потерял дар речи.
— А… а как же желание?
— Ты использовал право на него.
— Когда? — Нехорошие предчувствия появились в моей душе.
— Вчера.
Джинн неодобрительно посмотрел на меня и начал исчезать в кувшине.
— Постой!
— Вай, какой настырный…
— Скажи, пожалуйста, что я пожелал?
— Пожелал оказаться там, где тебя не достанет своими руками тетка с хищным именем.
— И?
— Я выполнил твое пожелание. А теперь оставь меня наконец‑то в покое, я хочу отдохнуть.
— Не уходи, — взмолился я. — Скажи, где мы?
— Понятия не имею.
— Ты что, — медленно закипая, я протянул руки к кувшину, — закинул нас, и сам не знаешь куда?
— А как иначе я мог гарантировать, что никто не узнает, где ты?
— И что мне теперь делать?
— Наслаждайся жизнью. — Джинн нырнул в сосуд и втянул за собой пробку.

ГЛАВА 2
Вежливое и безальтернативное приглашение

Перед тем как приступить к приготовлению жаркого, сперва проследите за тем, чтобы гость хорошенько попарился в баньке…
Из поваренной книги Бабы‑яги

Сидел я довольно долго… н‑да… звучит словно исповедь зэка, но тем не менее… просидел я на земле довольно долго, пытаясь собрать вместе разбегающиеся, словно попавшие на свет тараканы, мысли. Где я? Что мне делать? Как выжить в этом мире, о котором я, возможно, даже никогда не слышал? Да и только ли я? Может, это небо над головой, это яркое солнце, все это затеряно в таких глубинах космоса, куда человечество доберется еще не скоро, если вообще доберется…
Захотелось взвыть от отчаяния… Тоскливо и протяжно. Как страдающий от кариеса волк на луну, похожую на отблеск зеркальца стоматолога. Это с одной стороны. Но с другой стороны, это, может статься, и есть тот самый шанс на спасение, который судьба хранит для всех обреченных? А имея на хвосте перевертышей и в кармане шиш, не стоит причислять себя к иной категории людей. Уж мне‑то это прекрасно известно. На пятом курсе академии космической разведки и освоения новых территорий имени Белки и Стрелки, где я постигал азы превентивной магии, мне довелось непосредственно столкнуться с их возможностями. На практическое занятие по теме: «Зашита экипажа в открытом космосе от проникшего на борт враждебного существа, наделенного магическими способностями» какой‑то умник выделил обитателя Обреченного мира. Даже при том условии, что перед занятием его изрядно выпотрошили в магическом плане, лишив возможности применять некромантию и оставив лишь способность принимать облики, всем нам пришлось изрядно попотеть. Наша тройка обезвредила его лишь после того, как перевертыш сократил команду вполовину. Случись это в реальной обстановке, корабль можно было бы считать потерянным. Остальным семи тройкам повезло еще меньше. Да и как отловить перевертыша, если облик любого увиденного существа он принимает за считанные секунды. А вот свой настоящий облик они посторонним взорам не являют. Даже после гибели перевертыш мгновенно рассыпается пылью, в которой сверкает кристалл, черный, как душа этого существа из Обреченного мира. Приняв облик, перевертыш перенимает манеру двигаться, говорить и даже мыслить. Попробуй распознай: кто есть кто? Тем более что прототипа к этому времени уже обычно нет в живых. А владеющему некромантией существу нетрудно избавиться от тела при помощи заклинания «Поцелуй вечности».
Некроманты вообще‑то весьма ограничены в использовании магии — такова специфика работы с мертвой материей, — но способность воскрешать и мгновенно уничтожать мертвых вместе с умением обращаться в любое существо — это почти беспроигрышная комбинация. И только если каким‑то чудом тебе повезет и ты сумеешь‑таки разгадать перевертыша и изолировать его, есть шанс установить истину, проведя серию психологических тестов или анализ крови. Но чудеса — явление чрезвычайно редкое и массам недоступное… В результате провальных испытаний перевертыш отправился в неведомые дали, уступив место менее опасным для морального духа курсантов тренажерам.
С той поры я кое‑чему научился, но и перевертыш, идущий по моему следу, не один, их трое и они полностью боеспособны.
В такой ситуации впору подыскивать место для урны с прахом…
— Так что, может быть, все обернулось к лучшему? — сам у себя спросил я.
— Ваур! — то ли подтвердил, то ли опроверг мое предположение Тихон, пристраиваясь с поднятой ногой у ближайшего дерева.
Из кувшина раздалось сопение и показалась голова джинна.
— Еще не ушел? — поинтересовался он.
— Тебе‑то какое до этого дело? — огрызнулся я.
— Да так…
— Вот и сидел бы в своей бутылке. — Тихон оскалил пасть и тихо рыкнул.
Джинн заметно побледнел, то есть стал из ультрамаринового клока тумана серо‑голубым.
— Я тут подумал… — тем не менее начал он.
— И что?
— Можно бы парочку небольших желаний… в счет, так сказать, личных симпатий…
— Каких желаний?
— Маленьких… — ответил джинн, но, взглянув на Тихона, закашлялся и поправился: — Можно не очень маленьких.
— Да? — с подозрением спросил я.
— Да.
— С чего бы это? — Мои подозрения начали крепнуть. — Не за красивые же глазки?
— Просьба у меня будет… малюсенькая.
— Ага… и какая?
— Не бросай меня здесь. Донеси до любого селения.
— А сам не можешь?
— Мог бы — не просил бы.
— Понятно.
— Так как? — Джинн заискивающе заглянул мне в глаза.
— Не знаю… — ответил я, пожав плечами. — Подумать надо…
Думать я не собирался — кто же откажется от столь выгодного предложения? — но вот заставить эфемерного духа попотеть — это другое дело. Тем более что я все‑таки весьма зол на него. Пускай прочувствует важность моей помощи.
— Ладно. Договорились. — Джинн радостно заулыбался:
— Я знал, что мы сможем договориться как разумные люди.
— Люди? — С иронией окинув взглядом его слепленное из дыма тело, я пожал плечами. — Впрочем, меня сейчас интересует иное.
— И что же? — полюбопытствовал джинн.
— В первую очередь холодное пиво. Или рассол.
— А во вторую?
— Есть ли здесь разумная жизнь?
— Могу узнать.
— Может, тогда лучше начнем с пива?
— Если есть разумная жизнь, то найдется и пиво, — резонно заметил раб сосуда.
— Полностью с тобой согласен в этом вопросе. Так что давай разведай насчет жизни. Будь так любезен…
— Это желание? — уточнил джинн.
— Нет, — разочаровал его я, — это добровольная помощь.
— С какой стати…
— А с такой, что если мы попали в мир, где нет разумной жизни, с которой мы биологически совместимы, то можешь забыть о моем обещании.
— Ты хочешь обмануть меня?!
— Нет. — Я хладнокровно проследил за метаморфозой джинна в пятиметрового гипернакачанного гиганта и обратно, в приемлемого для общения человекообразного карлика. — Просто своими силами убраться с планеты я не смогу, а если к тому же здесь нет разумной жизни, то нет и селений. И куда мне прикажешь нести тебя?
— Ну… ты прав.
— Разумеется, — великодушно согласился я.
— Но…
— Лети уже, а то я с голода помру.
— А… — Джинн махнул рукой и со скоростью ракеты класса «земля—космос» умчался в заоблачные дали, лишь белесый дымок отметил траекторию его движения.
— Bay… p! — удивленно сказал Тихон, почесав себе задней лапой впадинку между крыльями.
— Подождем.
Демон, не возражая, шмыгнул за выскочившей из‑за дерева зверушкой. Последняя взмахнула длинными ушами и бросилась бежать, не собираясь выяснять намерения мчащегося на нее демона. Что‑что, а пасть у Тихона способна напугать кого угодно. Не зря же демоны его вида не допускаются в пределы большинства планет Земного содружества, поскольку они недостаточно разумны, чтобы контролировать себя в переменчивой обстановке, и достаточно свободолюбивы, чтобы не дать надеть на себя намордник и посадить на цепь. Так что Тихон своего рода уникум.
Откинувшись на траву, я заложил руки за голову и принялся дожидаться возвращения джинна.
По небу плывут большие, пушистые и нереально белые облака. Вон замер на небе какой‑то птах, раскинув крылья а многие километры, а вот оскалившийся зверь, только почему‑то трехглазый, причем средний глаз в два раза больше остальных. А вот летит дракон, мощными взмахами крыльев бросая свое черное тело вверх и вперед. Его чешуя блестит и переливается на свету…
— Дракон?!
На мой крик примчался Тихон, скаля пасть и сердито рыча — горе тому, кто попытается причинить вред его другу. Осмотревшись, он понял, что непосредственная опасность мне не угрожает, а внимание мое привлекла трепыхающаяся в небе рептилия… или не рептилия. Запрокинув голову, демон внимательно осмотрел летящего дракона и, не найдя объяснения поднятому мною шуму, озабоченно поинтересовался:
— Ваур?
— Дракон, — ответил я, не в силах оторвать взгляд от этого величественного животного. Может быть, я первый человек, которому довелось увидеть живую легенду. Считается, что они никогда и не существовали нигде — только как в богатом воображении людей. Всякие птеродактили и птеранодоны не в счет…
Тихона это мало впечатлило, и он принялся гоняться за собственным хвостом.
Дракон скрылся из поля зрения за облаками, а я все не мог вернуться на землю, так сильно меня захватило увиденное.
Нет, ну кто б мог подумать — драконы существуют!
Вот бы приручить такого! Ведь если легенды не врут, а они утверждают, что драконы неподвластны магии, то мне тогда можно возвращаться домой — никакие перевертыши мне не будут страшны. Да я с такой поддержкой… Увы и ах! Мечты, мечты. Удачей будет уже просто выжить в этом мире, а мечтать о возвращении, да еще и триумфальном — это уже слишком.
Что‑то со свистом пролетело сквозь крону дерева и со звоном врезалось в серебряный сосуд, сбив его с кочки.
Тихон перекувыркнулся через голову и встал в боевую стойку: крылья топорщатся, хвост трубой, пасть оскалена.
Я тоже сложил пальцы правой руки в пучок и приготовился в случае необходимости метнуть карманную молнию. Правда, с моими силами «стрелой Перуна» только мух жечь, но все же…
Обитель джинна зашаталась и поднялась на манер ваньки‑встаньки. Из нее в клубах дыма показалась голова хозяина.
— С возращением.
— Не успел затормозить, — пояснил свое шумное появление джинн.
— С кем не бывает, — успокоил его я.
— Ваур, — добавил Тихон и вернулся к игре с собственным хвостом, в погоне за которым он принялся нарезать круги по близлежащим кустарникам.
Джинн протер закоптившуюся лысину и присел на горлышко кувшина.
— Чем порадуешь? — спросил я, сразу перейдя к делу.
— Поселения здесь есть. Так что прежняя договоренность остается в силе.
— Большие?
— Кто? Желания? Так мы вроде на не очень…
— Поселения.
— Ах, это… Не знаю.
— Что значит, ты не знаешь? Ты их видел?
— Разумеется. Иначе как бы я узнал, что они есть?
— Увидеть — ты их увидел, а сказать, большие ли они, не можешь?
— Да как такое рассмотришь!? Посуди сам: скорость огромная, расстояние тоже, ну что здесь можно разобрать?
— И кто в городах живет, ты тоже, конечно, не узнал?
— Шутишь? Зато здесь драконы есть.
— Знаю.
Джинн удивленно посмотрел на меня.
— Пролетал один, — пояснил я.
— Я тоже одного видел. Нечаянно столкнулся с ним, а он огнем как дыхнет… До сих пор голова раскаленная.
— Может, ты по встречной полосе полетел? А то знаешь как бывает: у них движение левостороннее, а ты думаешь, что правостороннее, вот в результате и столкновение.
— Предупреждать надо, — проворчал джинн, потирая лоб.
— А он и предупредил.
— Это как?
— Мог сожрать, а всего‑то дыхнул огоньком.
— Ну, предположим, сожрать меня он не сожрал бы, поскольку нечего — эфемерный дух я… — С треском и топотом сквозь кусты проломился Тихон. Он перепрыгнул через джинна и положил на мои колени свою тяжелую башку, явив моему вниманию зажатый в пасти предмет.
— Что это? — поинтересовался я, пытаясь разжать зубы разыгравшегося демона и рассмотреть наконец его находку.
С горем пополам мне это удалось, и в моих руках оказался небольшой кусочек белой ткани, расшитый зелеными и черными узорами, складывающимися в контурное изображение вставшего на дыбы единорога.
Занятная вещица.
— Тихон, иди ко мне, — окликнул я демона, переключившегося на рытье земли в попытке поймать какого‑то жучка. — Где ты это нашел?
— Ваур?
— Отведи туда, — попросил я.
— Меня не забудьте, — напомнил о себе джинн и исчез в сосуде, не забыв закрыть за собой пробку.
Я сунул сосуд в карман и встал на ноги, но никуда идти не пришлось.
Со всех сторон затрещали кусты, и поляну окружили воины в блестящих доспехах и с мечами наголо.
Тихон примостился у моей правой ноги и, расправив крылья, грозно рыкнул, предупреждая о наказуемости дальнейшего приближения.
Воины не выказали страха, но все же замерли, прикрывшись щитами и выставив мечи вперед и чуть‑чуть в сторону. Не угрожая, но предупреждая.
Какое‑то Средневековье.
И что мне делать?
— Здравствуйте, — не найдя ничего более подходящего моменту, сказал я.
В ответ тишина.
Может, они по‑русски не понимают? Дикие все же… Или все как один глухие?
Из‑за спин воинов вышел некто в богатых доспехах, с гербом на небольшом щите и с опушенным забралом украшенного перьями шлема.
— Кто вы? — Его голос, словно раздавшийся из бочки, показался мне скорее заинтересованным, нежели разгневанным.
— Человек.
— А и то правда, — рассмеялся вопрошавший. — Я имперский князь Торригон Багрон. Страж меча, трона и Великой короны империи Евро.
— Очень приятно. Меня зовут Иван Кошкин. Капитан‑магистр космической разведки Славянского Содружества и наследный Хранитель звездного портала № 27‑3/МА.
Уточнять тот факт, что на данный момент должность хранителя скорее всего уже занимает моя тетушка как единственный здравствующий представитель семейства Кошкиных, я не стал. К чему посвящать посторонних в семейные неурядицы? А если я все же еще формально числюсь в рядах случайно живых, то данное досадное недоразумение (с моей точки зрения все как раз наоборот: то, что я все еще жив, — чудо) будет устранено в самые кратчайшие сроки. Организуют фиктивные похороны: в гроб — голема‑двойника, венки от всех Хранителей порталов Содружества, скупая слеза и дрожь в тетином голосе, скорбно возвещающем миру о вынужденном решении взвалить на свои хрупкие плечи всю тяжесть работы хранителя, и всепоглощающее пламя печи, очищающее бессмертную душу от бренных останков. Это то, что у всех на виду, а в душе терзание: куда подевался этот чертов племянничек? А также новые и новые перевертыши, пускаемые по следу с приказом: найти и уничтожить.
Если князь и удивился услышанному, то ничем себя не выдал. Он отстегнул забрало, явив моему взору гладко выбритый квадратный подбородок, и, сняв шлем, примостил его на гарду меча.
— Этот зверь ваш? — Кивок в сторону Тихона.
— Да.
— Как бы это лучше сказать… — замялся князь Торригон.
— Вы об этом? — демонстрируя слегка влажный от слюны демона платок, спросил я.
— Да.
— Я хотел бы принести свои извинения в связи с выходкой моего подопечного…
— В таком случае прошу следовать за мной, дабы лично засвидетельствовать принцессе свое почтение.
— Так это ее платок?
— Да. Во время прогулки она обронила его на землю, а ваш мутант схватил его и убежал.
— Надеюсь, Тихон не напугал ее.
— Принцессу Викторинию напугать непросто.
Воины, выстроившись в каре, сопроводили нас почетным эскортом (хочется верить, что именно в этом качестве, а не в роли конвоиров) к остановившемуся на привал каравану.
Окованные медными пластинами тяжелые фургоны, в которые впряжены винторогие буйволы, окружают кольцом десяток палаток. Среди них особо выделяется одна — принцессина. Белый остроконечный шатер с вышитыми по бокам единорогами, развевающийся над ним штандарт и две златовласые валькирии, похожие, словно сестры, замершие у откинутого полога. Раньше мне не доводилось встречаться с этими легендарными девами‑воительницами из скандинавских легенд, но однажды я видел их на картине одного древнего художника и теперь ни минуты не сомневался — это они, даже если сами об этом и не подозревают.
— Может, мутанта оставим здесь? — предложил князь.
— Хорошо, — согласился я. — Тихон, сиди здесь. Понял? — Демон посмотрел на меня хитрыми оранжевыми глазами и согласно кивнул, не преминув, однако, обиженно поинтересоваться:
— Ваур?
Оставив его вопрос без ответа, мы приблизились к валькириям.
Мой сопровождающий передал свой шлем одному из воинов, а меч вложил в ножны:
— Спросите госпожу, сможет ли она принять путника, пожелавшего выразить ей свое почтение.
Одна из валькирий стрельнула в меня цепким оценивающим взглядом и нырнула в шатер, откуда раздался ее хрипловатый голос, интересующийся у своей повелительницы, какие будут распоряжения в связи с возникшими в моем лице обстоятельствами.
Оставшаяся на посту охранница замерла, не опуская скрещенные на груди клинки. Ее длинные, цвета червленого золота волосы пышной гривой обрамляли смуглое лицо, пылая в лучах заходящего солнца, словно частица того огня, который был украден мятежным Прометеем у сквалыжных богов. Широкая замшевая маска леопардовой раскраски закрывает верхнюю часть лица, оставляя открытыми губы и подбородок, в прорези сверкают огромные зеленые глаза. Сочетающиеся в равной степени полоски металла и кожи ажурно закрывают наиболее уязвимые точки на молодом красивом теле. Стальные наплечники в виде сложенных за спиной небольших крыльев, леопардовая накидка, прикрывающая спину и плечи. Изящный кованый нагрудник, скорее служащий для придания формы груди (в чем она, на мой взгляд, не нуждается), чем для иной цели. Тем не менее свою функцию он выполняет, защищая сердце и другие внутренние органы. Узкий передник, обшитый медными бляхами, с закрепленными на поясе ножнами. Высокие кожаные сапожки, перехваченные у колен стальными обручами, за которые засунуты небольшие метательные ножи. И все. Все остальные части прекрасного молодого тела обнажены и представлены пред алчущие мужские очи.
Но что странно — воины, не занятые несением караульной службы, слоняясь по лагерю, задевают закутанных в ткань с головы до ног служанок, норовя поцеловать или потискать, а на валькирий даже не смотрят. Я, конечно, понимаю: работа и все такое, но поглазеть‑то можно, тем более есть на что.
Сдается мне, они их просто боятся. А почему? Такие миленькие девчата…
Наконец вернулась вторая валькирия.
— Принцесса Викториния Нарвалская просит желанного гостя пройти в ее скромную временную обитель, — сообщила она. — Вас, имперский князь Торригон Багрон, тоже.
Я вошел и онемел.
Кадык подпрыгнул вверх, а челюсть, наоборот, со скрипом отвисла.

ГЛАВА 3
Аудиенция у принцессы

На первое‑второе рассчитайся!
Каннибал Мумба‑Юмба — пленным европейцам

Не скажу, что я раньше не видел принцесс… Я их действительно вживую никогда не видел. А в таком виде лицезреть даже и не мечтал.
Теперь вопрос о желанном госте как‑то проясняется…
Пол шатра был покрыт толстым слоем шкур, отчего ноги по самую щиколотку утопали в густом и мягком мехе и возникало желание сбросить обувь. Но поскольку князь Торригон преспокойно шагнул внутрь своими пыльными сапогами, нимало не смущаясь, то мне в моих почти чистых туфлях тоже можно.
Всю обстановку шатра составляли три предмета, зато такие роскошные, что возникшая у меня мысль о спартанском образе жизни принцессы мгновенно отступила, хотя здесь было только самое необходимое: кровать, столик и ванна. Походное ложе широкое, с резными единорогами, скрестившими свои орудия выяснения отношений в ритуальном поединке за самку, которая, свернувшись калачиком, лежит у их ног, служа одновременно обещанием награды сильнейшему из претендентов и подушкой принцессе. На шелковом покрывале лежит шелковый халат с неизменными единорогами — по всей видимости, символом принадлежности к королевской, то бишь императорской, крови. У изголовья кровати пристроился столик — этакое воздушное сооружение, которого боязно коснуться рукой — очень оно эфемерно. Тончайшие золотые паутинки, замысловато сплетаясь, образуют основание, в котором благородно мерцают голубые сапфиры. Отблески на них играют на румяных боках отборных яблок и на отполированном до блеска лезвии кухонного ножа, более походящего на стилет своим узким и длинным лезвием, с одинаковой легкостью способным рассекать мякоть фрукта и входить между ребер.
Сместив взгляд правее, я обозревал последнюю деталь обстановки шатра и его хозяйку.
Полуметровой высоты бадья, на мой взгляд изготовленная из золота, наполнена пеной, из воздушных айсбергов которой выглядывает раскрасневшееся девичье личико. На нем застыло выражение сладостной неги.
При нашем появлении пелена, застившая взор принцессы, немного прояснилась. В ее карих глазах сверкнули искорки любопытства.
Смуглая служанка, одетая в один лишь короткий шелковый передник, зачерпнула из серебряной шкатулки немного зеленоватой субстанции и принялась старательно, миллиметр за миллиметром втирать ее в белоснежные волосы принцессы. Князь Торригон коснулся правой рукой доспехов в районе сердца и, почтительно склонив голову, провозгласил:
— Принцесса Викториния Нарвалская!
Вышеназванная особа слегка улыбнулась полными губами и величественно взмахнула длинными ресницами.
— Почту за честь засвидетельствовать вашему императорскому высочеству свое почтение, — куртуазно поклонился я, выдав самое, по моему мнению, подходящее к данному случаю приветствие, почерпнутое из прочитанной исторической литературы.
— И кто же этот воспитанный юноша? — поинтересовалась принцесса Нарвалская, одарив меня улыбкой.
Князь замялся, видимо запамятовав, как меня зовут.
— Меня зовут Иван Кошкин, ваше высочество, — представился я.
— Эван‑н, — тягуче повторила принцесса. — Таинственное имя…
— В тех краях, где я родился, ваше высочество, это самое распространенное имя.
— А что вы делаете здесь?
— Но меня пригласил князь, в шатре я с вашего… — смутился я. Можно подумать, я напрашивался на аудиенцию.
— Я подразумевала Дикие пустоши.
— Ну… путешествую.
— Эван‑н… — все так же тягуче повторила принцесса, томно оглаживая свою грудь, весьма условно просматривавшуюся сквозь пенный покров.
— Иван, — набравшись смелости, поправил я особу императорской крови.
— И‑иван, — старательно выговаривая непривычное сочетание звуков, повторила Викториния. — Вы, видимо, из далеких краев, Иван?
— Да, ваше императорское высочество, из очень далеких.
— Ой, как интересно! — всплеснула руками принцесса, разбрызгав во все стороны капли воды и клочья пены. — Вы непременно должны поведать мне о своей родине. Я так люблю рассказы о далеких и таинственных странах. Это так завораживает… совершенно сказочные звери непроходимых джунглей юга, полудикие народы Идая, сокровища, ждущие смельчака в руинах Диких пустошей, и еще столько неизведанного… А вы, Иван, случайно, не из Идая?
— Нет, ваше высочество. Моя родина находится много дальше загадочного Идая. Много дальше…
— Правда?! — Принцесса подалась вперед, забыв, видимо, что находится в ванной.
Страж меча, трона и короны остался совершенно безучастен, с должным почтением внимая нашей беседе. Я же покраснел:
— Правда.
— Вы так хорошо говорите на нашем языке… Наверное, давно покинули родину?
— Нет, но по соседству с нами жил один ваш соотечественник, он и обучил меня языку, — чтобы не вдаваться в подробности, сказал я.
А ответ на этот вопрос кроется в одной небольшой психоматрице, заложенной в мой мозг при достижении совершеннолетия и признании меня законным наследником Хранителя звездного портала №27‑3/МА. Эта психоматрица позволяет общаться с любым существом, чья мыслительная деятельность протекает посредством вербального ряда. В этом я не разбираюсь, помню кое‑какие вытяжки из ознакомительного курса перед серией психологических воздействий. Мой мозг с помощью внедренной психоматрицы передает собеседнику непосредственно визуальный образ, который его мозг накладывает на незнакомые слова, создавая иллюзию обыкновенной беседы. В обратном направлении работает тот же принцип, с той лишь разницей, что я‑то знаю об эффекте наложения. Умение находить общий язык с кем угодно — это одно из самых необходимых для хранителя умений. Иначе как бы мы могли поддерживать связь с множеством разноязычных рас известной части Вселенной и налаживать контакты с новооткрытыми мирами?
Ведь сколько конфликтов раньше возникало из‑за недопонимания, сколько слез, сколько крови пролито из‑за неправильно переведенного слова…
— Князь Торригон, соизвольте распорядиться, чтобы накрывали на стол. Иван разделит со мной мою трапезу, а после скрасит послеобеденный отдых интересным рассказом.
— Будет исполнено. — Князь поклонился и вышел из шатра, скрипя сочленениями доспехов.
Не успел полог опуститься за его широкой спиной, как внутрь бесшумно скользнула одна из валькирий и замерла позади меня. В качестве гаранта безопасности принцессы, надо полагать.
— Поведайте что‑нибудь занимательное, — капризно потребовала дочь императора.
— Как будет угодно вашему высочеству. Я расскажу вам одну занимательную историю о любви и ненависти, о самоотверженной верности и расчетливом предательстве. Вы узнаете историю храброго паренька и его коня. И если повествование покажется вам, ваше императорское высочество, скучным, то в этом всецело моя вина как повествователя, сами же герои в этом неповинны.
— Вы так складно рассказываете, Иван, что о скуке не может быть и речи.
— Благодарю, ваше высочество. Вы так великодушны. — Улыбнувшись, я склонил голову в поклоне. — С вашего позволения я начну свое повествование. — И после царственного кивка я начал: — В одном поселении жил‑был старик‑вдовец. Было у него три сына. Старший — статный, рослый, видный из себя, еще и смекалкой наделен. Средний не так смышлен, но тоже своего не упустит. Младшенький — паренек простодушный, наивный, ко всему миру с раскрытой душой — рубаха‑парень. И на вид неказист. Щупленький, конопатый, волосы словно солома во все стороны топорщатся, не уложишь. Жили дружно, старого батюшку почитали, младшему порой и тумака отвесят, ну так не со зла, а в целях педагогических, для воспитания. Было у них поле небольшое, пшеницу на нем выращивали да продавали в стольном граде. С этого и кормились. Но вот однажды…
Здесь я сделал паузу, но не для создания у слушательницы соответствующего моменту напряженного ожидания, а по причинам сугубо физиологическим.
Принцесса Викториния, закончив водные процедуры, встала в полный рост, чтобы позволить служанке омыть ее тело чистой водой, смыв пену.
Мои мысли против воли брызнули во все стороны, нить повествования запуталась.
Вода в ванне едва покрывала колени принцессы, замершей среди шатра наподобие античной Афродиты, рожденной из пены морской. Вот только статью принцесса удалась не в стройненькую дочь моря, а в спелую Венеру рубенсовского или скорее кустодиевского разлива.
Все‑таки странно устроена мужская психология… На нудистском пляже среди массы ухоженных тел чувствуешь себя естественно, не испытывая смущения от вида обнаженной женской плоти, а тут всего одна, да к тому же не совсем в моем вкусе, а уши горят, словно у подростка, пойманного с занятыми руками во время просмотра виртуальных фильмов с грифом «До шестнадцати…».
Сглотнув слюну, чтобы смочить пересохшее горло, способное сиплым голосом выдать обуявшие меня чувства, я продолжил повествование, стараясь выглядеть безучастным:
— Кто‑то начал поле их вытаптывать, спелую пшеницу валить, словно ради озорства. А без урожая старику с сыновьями — беда, с чего кормиться станут? Вот и решили они сторожить поле по ночам, чтобы, значит, изловить злоумышленника и заставить возместить убытки. Первым решил идти старший сын. Взял палицу пудовую, хлеба каравай и отправился в поле…
Закончив с омовением, принцесса позволила вытереть себя и умастить благовониями, после чего служанка набросила на ее плечи халат. Все это время Викториния с самым внимательным видом слушала мой рассказ, словно находиться обнаженной пред очами постороннего мужчины для нее привычно. Или мужчины неимперской крови для нее словно и не мужчины вовсе?
— … небо с вечера тучами заволокло, а к ночи и дождь пошел. Старший сын не стал мокнуть зазря, забрался в сарай, залез на стог сухого сена, с расстройства съел каравай, да и задремал…
Откинув полог, в шатер вошла дородная служанка, на каждом шагу покачивая пышными телесами, и начала проворно сервировать столик. Всего по паре: серебряных тарелок, высоких, круглобоких бокалов и ножей. Поклонившись, тетка, закутанная в плотный балахон, покинула временную обитель принцессы, уступив место следующей служанке — помоложе и потучнее, которая внесла пару маленьких раскладных стульев, обитых парчой с вышитыми на ней золотистыми единорогами.
— … проснулся старший сын от крика петушиного. Потянулся, зевнул, вышел из сарая, пробежался по грязи, ведерко водицы себе на голову вылил и ну ломиться в сени…
Сменив служанку, в шатер вошел, хотя со стороны мне показалось, что вкатился, маленький, непомерной ширины в талии мужик в белом колпаке на абсолютно лысой голове и поинтересовался, склонив голову пред принцессой:
— Когда изволите начать трапезу?
Принцесса вздохнула, показав, что ей тяжело прерывать мое повествование, но ничего не поделаешь — нужно, и, сделав знак расчесывавшей ей волосы служанке закругляться, обратилась ко мне:
— Дорогой Иван, мне так жаль прерывать сей занимательный рассказ, но его мы можем дослушать после того, как подкрепим наши тела пищей. — И повару: — Подавайте.
Служанка убрала гребешок и уложила волосы принцессы в ажурную сеточку, сияющую вкраплениями алмазов.
И тут я сделал очередной шаг в своем восхождении по карьерной лестнице на службе у монархов империи Евро. В два шага преодолев расстояние до ложа ее высочества и едва ли не затылком при этом чувствуя, как напряглась за моей спиной валькирия, готовясь пресечь любой умысел относительно ее повелительницы, я опустился на одно колено и подал принцессе руку, помогая встать с кровати. И пусть мои движения немного неуклюжи, в них нет придворной отрепетированной четкости и манерности, но… не это же главное!
— Благодарю, — улыбнулась принцесса Нарвалская, опустив свою ладонь мне на руку и опершись о нее.
Валькирия бесшумно отступила назад, сочтя мои действия не вызывающими опасения. Но бдительности не потеряла — она все так же собранна и готова к прыжку.
— Вы так любезны, — опустившись на стул и отпустив мою руку, промолвила Викториния. — Прошу, присаживайтесь.
Я сел на указанный стул. Последний жалобно скрипнул под тяжестью тела, но, против опасения, не рассыпался.
Повар, получив соответствующее разрешение, дважды хлопнул в ладоши.
Целая армия служанок выстроилась у входа в шатер, по первому зову распорядителя подавая требуемое блюдо, которое он собственноручно ставил на стол.
Глядя на разнообразие подаваемых яств, я понял причину, сформировавшую фигуру принцессы Нарвалской. Куда только церковь смотрит? Налицо явное пособничество нечестивому демону обжорства мамоне. Как помнится мне из школьного учебника истории, монархи средних веков, как, впрочем, и весь европейский люд, были очень набожными людьми. Крестились они ежеминутно, истязали плоть, укрепляя дух, мылись раз в месяц, а уж выйти на люди с непокрытой головой (не говоря о большем) — это был гарантированный шаг на собственное аутодафе.
Чувствуя себя не в своей тарелке, я тем не менее уступил зову страждущего желудка и, отрезав кусочек от ломтика мяса, поданного на листьях какого‑то растения, положил его в рот. Вкусно. Многовато приправ на мой вкус, но довольно приятно. Вновь отведать этого мяса мне не довелось — «объедки» проворно выхватили из‑под моей руки и унесли прочь, заменив следующим блюдом. Интересная традиция — убирать каждое попробованное блюдо. Личная служанка принцессы опустилась на колени подле столика, держа чашу для омовения рук во время трапезы. Мне такой привилегии не полагается. Перепачкал пальцы — облизывай.
Спустя полчаса я понял, что быть принцем мне не понравилось бы. Так питаться просто‑таки невозможно. Под прицелом глаз и в мельтешении рук, производящих замену очередного блюда. Следуя примеру принцессы, я пригубил из бокала, наполненного мужичком в поварском колпаке. Вино. До похабности разбавленное водой и нагретое до температуры утренней чашечки кофе.
Спустя час, когда основные блюда убрали, сменив вазочкой фруктов и блюдом сладостей на десерт, вино начало казаться мне не таким уж и отвратительным. К нему просто нужно привыкнуть.
Сделав очередной глоток из неиссякаемого источника, я вспомнил о причине, приведшей меня в шатер, достал из кармана помятый, в разводах засохшей слюны Тихона платок и протянул его принцессе.
— Прошу извинить моего четвероногого друга, ваше высочество.
Императорская дочка сморщила носик, разглядывая лоскуток шелка, расшитый единорогами.
— Возьмите его себе как символ моей благосклонности, — предложила она. — Мой рыцарь.
Возразить я не смог, поскольку просто не успел.
Подчиняясь знаку принцессы, валькирия приняла из моих рук многострадальный платочек и резко повязала его вокруг моей шеи.
— Заду… — Выдохнув, я с удивлением понял, что дышать в состоянии, хотя и с трудом.
— Может, подушку подложить? — обеспокоенно поинтересовалась у меня служанка, несколько прямолинейно истолковав оборвавшуюся реплику.
— Благодарю! — ответил я, старательно отводя взгляд в сторону. Она так и не оделась после купания принцессы. Хорошо хоть держится за спиной госпожи, невидимая для посторонних взглядов, словно полуденная тень.
Принцесса улыбнулась и, не отрывая от меня озорного взгляда, коснулась язычком кромки бокала.
Как‑то все происходящее запущено, я совершенно утратил контроль над разворачивающимися событиями. Чего она добивается? Едва ли просто заманивает в свои объятия… Во‑первых, не такой уж я красавчик, чтобы женщины предо мной штабелями укладывались. А во‑вторых, на роль фаворита (претендовать на большее с моим суконным рылом просто смешно) кандидатура не выбирается столь спонтанно. Впрочем, постель часто‑густо для женщины не цель, а средство. И не только ради того, чтобы получить удовольствие… Мне остается только положиться на волю волн и надеяться, что они не занесут меня в омут. Не забывая при этом вертеть головой во все стороны, подыскивая площадку для маневра. Вспомнив тамплиеров, перефразируем их девиз: «Буду делать что сочту нужным, и будь что будет».
Покончив с трапезой, принцесса устало возлегла на ложе, опустив голову на пушистый бок единорога‑подушки.
— Так чем же закончилась ваша история, мой далекий гость?
Следующие полтора часа я был занят тем, что пересказывал сюжет «Конька‑Горбунка», правда, с немного измененным финалом. В моей версии этой истории Иван‑дурак на самом деле оказался законным наследным царевичем‑королевичем, которого усыновил старик‑крестьянин, и звали его на самом деле Иван‑царевич. А царь оказался узурпатором, самозванцем. Ну не хочу же я в самом деле, чтобы меня посчитали бунтарем, посягнувшим на незыблемую твердыню власти — императорский престол, корону и еще чего‑то там, входящее в комплект. Вся власть от Бога! Не согласен?! На костер!!! Приговор обжалованию не подлежит. Коротко и действенно.
— Как трогательно! — блеснув капельками слез, произнесла императорская наследница, по достоинству оценив хеппи‑энд моего повествования. — За познавательной беседой так приятно коротать время одиночества. Хотелось бы надеяться, что вы согласитесь сопровождать меня в пути, дабы дарить радость общения. Ведь вы не откажете мне в этой маленькой просьбе, мой рыцарь?
Радость общения? Интересно, что она под этим подразумевает?
— Я всецело в вашем распоряжении, ваше высочество. — Принцесса улыбнулась, величественно одарив меня жестом монаршего расположения:
— Мне это нравится.
— Вы так добры. — Я склонил голову в поклоне.
Она коснулась ее кончиками пальцев и, шелестя шелком, прошествовала к столику. Собственноручно наполняя бокалы, принцесса украдкой бросила в один из них довольно крупный кристаллик пронзительно голубого цвета. Слабо мерцая, он опустился на дно и моментально растворился.
«Видимо, у нее что‑то с желудком, — сообразил я. — Бедняжка!»
Оставив вино на столике, принцесса вернулась на ложе и, откинувшись на подушку, томно потянулась.
— Пора готовиться к ночи, — сообщила она. — Агата!
— Чего пожелаете, принцесса? — все с тем же каменным выражением на красивом лице поинтересовалась валькирия‑телохранитель.
— Что пророчат шептуны?
— Лепечут словно неразумные младенцы, как, впрочем, и всегда. Один обещает ясные звезды на небе, легкий ветер, неясную угрозу со всех сторон и явление Сокрушителя. Второй — опасность для ступившего на лунный след и богатство для того, кому улыбнется удача.
— Очередной Сокрушитель? И кто он на этот раз?
— То шептуну неведомо, он лишь видел, как Сокрушитель ступил со звезд на землю, отряхнул прах с колен и встал во весь рост…
— Ого! — Принцесса возбужденно хлопнула в ладоши. — Кто‑то не иначе как с дерева головой о камень сверзился… — Но тут же, напуская на себя утомленный вид, опустилась на подушку и сделала мне знак подойти. — Приблизьтесь ко мне, мой рыцарь Иван.
Я подошел к возлежавшей на ложе императорской наследнице и опустился на колено, ожидая ее дальнейших распоряжений.
— Может, выпьем вина? — предложила она, игриво стрельнув глазками.
— Как пожелаете, ваше высочество.
— Подайте мне вон тот кубок, — указала принцесса на бокал с простым вином. Без лекарства. Ошиблась.
— Почту за честь. — Вскочив на ноги, я загородил столик спиной и, ловко произведя подмену бокалов, подал ей тот, в котором она растворила лечебный кристалл.
Пригубив вина, Викториния благосклонно улыбнулась мне и с приказной ноткой в голосе поинтересовалась:
— А вы, Иван, почему не пьете?
— С вашего разрешения, — произнес я, делая глоток. Остывшее до комнатной температуры вино показалось мне значительно более приятным на вкус. Или это вкусовые рецепторы на языке подстроились под обилие пряных приправ?
После того как бокал принцессы опустел, я одним глотком осушил содержимое своего и, приняв из рук наследницы императорского трона пустую емкость, вернул ее на столик.
— Можете поцеловать меня, — повелело их императорское высочество.
Я едва не спросил: «Как?»
Пока мой мозг пытался хоть как‑то упорядочить рой мыслей, гудевших в его извилинах, она протянула пухлую ручку.
Я коснулся ее дрожащими губами. Чувствуя, как стальное лезвие опасности проносится мимо.
Хорош бы я был, если бы вместо законопослушного касания царственных пальчиков облобызал ее губы. Может, за подобную наглость и не казнили бы — слишком велика вероятность того, что валькирия попросту рубанула бы мечом, и вся недолга. А я хорош гусь: вообразил себе невесть чего.
— Ступайте, мой рыцарь.
— Спокойной ночи, ваше высочество, и приятных снов!
Покинув шатер, я в растерянности замер. Что делать дальше? И куда подевался Тихон? Небось пробрался на кухню и набивает себе брюхо.
Стоявшая на страже валькирия, не убирая рук с гард мечей, повернула в мою сторону голову и, произнося слова слегка нараспев, сказала:
— Можете для ночлега этой ночью воспользоваться нашей палаткой.
— Вы очень любезны.
— Ночи нынче холодные, а вы без снаряжения, — пояснила она причину своего предложения.
— А как же вы?
— Два места, а спим мы по очереди.
— В таком случае я с благодарностью воспользуюсь вашим любезным предложением этой ночью.
— Без проблем.
— А на следующую подыщу себе что‑ни…
— Об этом можете не беспокоиться, — перебила меня валькирия и указала на примостившуюся рядом с шатром принцессы скромную палатку, подобную тем, которые используются в моем мире любителями натурального отдыха. Из тех туристов, кто не делает себе поблажек во время вылазки на лоно природы, кто отвергает все блага цивилизации — будь то стационарная установка микроклимата или простые надувные матрасы с подогревом. Полуметровой высоты тряпичная пирамида шириной у основания метр и длиной — два. В ней особо не развалишься и в одиночку, а уж вдвоем… Видимо, валькирии не просто напускают на себя суровый вид — они и в самом деле привыкли к спартанскому образу жизни.
— А не подскажешь, где мой Тихон?
— Ты имеешь в виду того небольшого мутанта из Диких пустошей?
— Да, такого… с крыльями, — ответил я, про себя подумав, что если мой демон мал по сравнению с местными мутантами, то мне встречаться с ними не хочется.
— Он в загоне для животных.
— Где это?
Валькирия кивнула в нужном направлении головой.
— Я схожу за ним.
— До утра он никуда не денется.
— Просто я хочу проверить, все ли у него хорошо. — Воительница пожала плечами.
Осмотревшись, я направился к указанному телохранителем принцессы нагромождению фургонов, стараясь осторожно ставить ноги. Все же в большом скоплении коней и прочей живности есть свои недостатки. А ступить в них ногой в полумраке, лишь частично рассеиваемом холодным огнем звезд и бликами костров, весьма несложно.
— Как звать тебя? — обернувшись, спросил я.
— Ольга.
— А меня Иван.
Где‑то недалеко завыл волк, тоскливо и с обидой на весь мир.
Странно, но кони и буйволы не проявили ни малейших признаков испуга. Ни один не заржал, не рванулся с поводка, стремясь умчаться подальше от опасности. Дикий мир.
Огибая один из костров, вокруг которого расположилось с десяток воинов и парочка женщин, я почтительно поздоровался. Они нестройно ответили, прервав свои дела, и проводили меня любопытными взглядами. Интересно, какие мысли роятся в их головах? Или они еще находятся на том этапе эволюции, когда мысли не роятся, а возникают по одной и со значительным интервалом? Возникла — и пропала. Коли успел ухватить, повезло, а нет, так жди следующую. Она обязательно будет. Когда‑нибудь…
Я ступил под низкий полог загона для животных и задохнулся от сильного запаха. Глаза непроизвольно полезли на лоб. Сногсшибательная смесь натуральных ароматов — это вам не городской смог, к этому мы непривычны.
— Тихон! — негромко окликнул я своего демона, пытаясь рассмотреть внутреннюю обстановку загона.
— Ваур… — донеслось жалостливое скуление из самого дальнего угла, полностью погруженного во мрак.
— Иди ко мне.
— Вау‑ур, — еще жалобнее отозвался Тихон.
— Сейчас. — Чувствуя, как во мне закипает злость, я вернулся к костру и позаимствовал горящую ветку, чтобы использовать в качестве факела. Все это проделал не говоря ни слова, но никто и не пытался мне препятствовать, просто наблюдали за каждым моим движением.
Загон представлял собой временное сооружение из составленных в форме прямоугольника фургонов. Вдоль правой стенки стояли в ряд единороги, лениво пережевывая свой овес. С противоположной стороны поставлены одна на другую клетки с курами и утками, чуть дальше — парочка короткорогих козочек и, наконец, в самом углу, в клетке сидел Тихон, жалобно поскуливая и толкаясь мордочкой в закрытую на засов дверцу.
— Сейчас, сейчас. — Держа затухающую ветку повыше, чтобы не устроить пожар, я пробрался к моему демону и, раздавив в кибернетической руке хлипкий замок, выпустил его на волю.
Тихон радостно взвизгнул, посеяв панику не только среди пернатых, но и среди парно— и непарнокопытных «сокамерников», и облизал меня длинным языком.
— У ноги! — приказал я ему и поспешно вышел из стойла. Почти затухшая ветка, прочертив сияющую дугу, упала в самый центр костра, подняв тучу искорок, увлеченных ввысь восходящим потоком горячего воздуха.
— Зачем ты его выпустил? — спросила Ольга.
Агата, к этому времени покинувшая шатер принцессы и занявшая место рядом с напарницей, лишь сверкнула в прорези маски голубыми глазами, в отблесках костра казавшимися черными, и не произнесла ни звука. Желание знакомиться пропало, тем более что мое имя она не раз слышала в шатре принцессы, я ее — тоже.
— Он мой друг, — присев на корточки и поглаживая Тихона у основания рога, пояснил я.
— Он мутант!
— Нечего подобного. Он просто не такой, как мы, но… он друг. Надежный.
— Смотри только, чтобы он не отходил от тебя ни на шаг, а лучше привяжи у входа в палатку — так спокойнее будет.
— Он и так будет вести себя спокойно.
— Как знаешь, — не стала настаивать валькирия. — Не разделишь с нами трапезу?
— Почту за честь.
Ольга убрала мечи в ножны и покинула свой караульный пост.
Спустя несколько минут, вдыхая аромат потрескивавшего на углях мяса и пряных специй, я с удивлением обнаружил, что успел проголодаться. Валькирия специальным ножом отсекла от куска мяса ломоть величиной с мою ладонь и положила на лист салата.
— Это тебе.
— Спасибо, — поблагодарил я ее. — А не найдется еще одного ножа, а то я…
Валькирия отстегнула ремешок повыше колена и, обнажив лезвие своего ножа, коснулась его губами, произнося что‑то слышимое только ей и клинку.
— Возьми, — протянула его она. — Это дар.
Не знаю, как следует принимать дары в этом мире, но… по наитию, я принял подарок в руки, извлек нож из чехла и поцеловал его лезвие со словами: «Ему не придется ржаветь от бесчестья».
Сказанное мною едва ли совпало с ритуальными словами, положенными в соответствующей данному случаю обстановке, но они пришлись дарительнице по нраву. Она улыбнулась:
— Носи с честью.
Отделив от своего куска мяса большую часть, я подул на него, остужая, и дал Тихону. Он с довольным урчанием мигом расправился со своей долей и облизнулся.
— Вкусно? — спросил я его.
Демон кивнул, в восторге распрямив крылья. Валькирия отрезала еще ломоть и положила перед ним. Тихон вопросительно скосил на меня оранжевый глаз, спрашивая разрешения.
— Кушай. — Я похлопал его по загривку, показывая, что все хорошо.
Мигом сжевав угощение, Тихон приблизился к сидевшей на корточках девушке и лизнул ее в щеку, оставив влажный след.
— Это он так благодарит, — пояснил я, успокаивая разом напрягшуюся воительницу.
— Он у тебя слишком умный, — заметила она. — Для мутанта, конечно.
— Вауррр? — напрашиваясь на повторный комплимент, переспросил демон.
— Не зазнавайся, — одернул я его.
— Ва‑ур, — пообещал Тихон.
Быстро съев свою порцию, Ольга сменила на посту Агату, позволив той подкрепить свои силы перед ночным дежурством. Именно ей предстояло стоять на страже первую половину ночи, потом они поменяются.
Сытый Тихон довольно вауркнул и, расположившись на указанном мною месте, засопел.
— Спокойного дежурства, — пожелала более общительная валькирия.
— Спокойного отдыха, — ответила Агата, скосив на меня взгляд, от которого мне стало не по себе.
Сняв с себя оружие и доспехи, валькирия осталась в одной короткой юбочке, скорее подчеркивающей, чем скрывающей крутые бедра. Задумчиво посмотрев на меня, словно взвешивая «за» и «против», она сняла и бархатную маску, открыв скрытую ранее от посторонних глаз часть лица. Мой пульс резко ускорился, а глаза предательски заблестели. Охранница прихватила с собой один из мечей и скользнула в палатку.
Намек понят: смотри, но не трогай.
Сняв пиджак, я повесил его на стойку палатки и полез следом.
— Спокойной ночи, — пожелала прелестная воительница.
— Спокойной ночи, — ответил я, закинув руки за голову во избежание недоразумений.
Спустя мгновение рядом раздалось равномерное сопение. Заснула? Как‑то до обидного быстро…

ГЛАВА 4
Повышенный интерес к моей особе

— А принцессы в вашей степи есть?
— Кому и кобыла принцесса…
Остап — повелитель прерий. Disney no мотивам книг Ильфа и Петрова

Ночь в общем‑то прошла спокойно, без каких‑либо эксцессов, вот только заснуть мне удалось лишь под самое утро, изрядно к этому времени намаявшись от бессмысленного лежания с закрытыми глазами и попыток с разных точек зрения осмыслить некоторые эпизоды из переполненного событиями минувшего дня. Светало, когда мне удалось наконец‑то соскользнуть за черту, отделяющую сон от яви.
И тут протрубили подъем. Ладно бы еще потихоньку «ту‑ту‑туу» на горне, как в добрые старые времена в воспитательно‑оздоровительных лагерях. Перевернулся на другой бок — и сопи себе дальше, пока вожатый не вытянет за ногу из‑под одеяла. Но не тут‑то было! То ли тяга к музыке у этих военных развита сверх всякой меры, то ли инструменты девать некуда, но вместо одного горна раздался протяжный рев (ради справедливости должен признать — способный пробудить и мертвеца) десятка труб и забойный бой барабанов, количеством того не меньше.
— Доброе утро! — приветствовал я сам себя, поскольку в палатке больше никого не оказалось. И, кажется, догадываюсь почему… Валькирии, зная об утреннем концерте, поспешили убежать как можно дальше.
Проведя руками по голове в бесполезной попытке придать волосам видимость знакомства с расческой, я заправил рубашку, которая совершенно потеряла свой первоначальный вид, да и попахивать начала, и, откинув полог палатки, выбрался наружу.
Валькириям убежать от какофонии не удалось, поскольку обе обнаружились у входа в шатер принцессы. Принцессы… Как там ее? Вик.. Вика… Что‑то похожее на Викторию. Помню что Нарвалская, как производное от названия морских зверушек, а вот имя… Ладно, ограничимся пока «вашим высочеством», а там разберемся.
— Привет, красавицы, — улыбнувшись валькириям, поздоровался я.
После того как я видел их лица без масок и после совместно проведенной ночи можно быть проще в общении. Без чрезмерного расшаркивания и церемониальной дистанции.
— Доброе утро, — ответила Ольга, стрельнув влажными глазами.
— Как спалось? — холодно поинтересовалась Агата.
— Спасибо, прекрасно. А что означает этот шум?
— Сигнал к подъему.
Можно подумать, я этого не знаю!
— И так каждый день? Или это концерт в мою честь?
— Мы в походе на неконтролируемой территории, — пояснила Ольга. — Завтракать будешь?
— Не откажусь.
Сверкая доспехами и подметая пыль полами широкого плаща, к шатру подошел имперский князь Торригон. Увидев посапывавшего у входа в палатку валькирий Тихона, он сбился с шага и гневно вопросил:
— Почему зверь не в клетке?
— Это я его выпустил, — сообщил я, напрягшись в предчувствии грандиозного нагоняя.
— При всем моем уважении, — чеканя слова, прогрохотал князь, — живым мутантам место на цепи.
— Ваур? — невинно помахивая хвостиком, поинтересовался Тихон, проснувшийся от направленного на него взгляда.
Эта способность наряду с быстрой реакцией и чутким слухом делает его незаменимым охранником. А еще его челюсти способны разжевать шлем, что держит в руках главный здешний военный начальник, за пару секунд. Причем независимо от того, будет ли он в данный момент надет.
— Верните его в клетку!
— Сожалею, но не могу. — Разведя руками, я продемонстрировал всю глубину своего сожаления в связи с невозможностью выполнения его просьбы. — Но мы с ним можем перебраться за пределы лагеря, чтобы не нарушать ваши правила.
— Это неприемлемо, — отрезал князь. — Постарайтесь, чтобы зверь неотлучно находился при вас. — Исчезая за пологом шатра, он обернулся и бросил: — Принцесса Викториния примет вас после завтрака.
— Буду с нетерпением ждать. — Викториния. А я‑то голову ломал…
Мой демон потянулся, расправив крылья и прогнув спину, зевнул и вопросительно вауркнул. Зная его характер, можно догадаться, что его интересует вопрос питания.
— Чего он хочет? — спросила Агата.
— Как всегда… кушать.
— Вчерашнее мясо осталось. Подойдет?
— Вполне.
Ольга вложила меч в ножны и, отвязав от воткнутого в землю шеста кожаную сумку, извлекла из нее завернутый в листья ломоть мяса, изрядно уменьшившийся со вчерашнего дня благодаря нашим совместным стараниям.
— Кушай. — Положив угощение перед носом Тихона, она отступила на шаг, показывая, что не претендует на свою долю угощения, чем, несомненно, завоевала его горячую признательность. Наикратчайший путь от руки женщины к его сердцу пролегает вопреки аксиомам геометрии не по прямой, а весьма даже зигзагообразно — через желудок. Я невольно сглотнул и облизнулся. Демон счастливо вауркнул и в два счета расправился с мясом, лишь ребрышки захрустели на крепких зубах.
— Тихо! — предостерегающе подняла руку Агата, настороженно поводя головой из стороны в сторону. — Вы слышали?
— Да, — кивнула Ольга.
— Нет, — честно признался я. После той какофонии, которую с утра пораньше устроили ретивые барабанщики и трубачи, в ушах все еще стоял навязчивый звон.
— Ваур? — Тихон довольно облизал клыкастую пасть и демонстративно покосился на зажатый в руках валькирии мешок, намекая на то, что не стоит откладывать на обед то, что можно съесть прямо сейчас и здесь.
В этом вопросе мой организм был с ним согласен, напомнив о необходимости подкрепиться урчанием желудка.
— Вот, опять! — схватившись за меч, воскликнула Агата. Но тут же рассмеялась, сообразив, что именно послужило причиной ее беспокойства. — Видимо, не только зверь постоянно хочет есть…
— Ой, а у нас ничего больше нет, — выворачивая мешок наизнанку, расстроилась Ольга. — Только вот морковка.
— Это нечаянно… — смутился я. И добавил, резко сменив тему: — Здесь случайно ручейков поблизости нет?
— Есть. А тебе зачем?
— Умыться.
— Присядь, подожди немного, — засуетилась зеленоглазая валькирия. — Я сейчас раздобуду тебе мяса. А то завтрак только начали готовить…
— Не тревожься. Так как мне пройти к ручью?
— Вон за той рощицей течет река, — указала направление Агата.
— Но ты же хочешь есть… — теребя оранжевый пузатенький овощ за пожухлый хвост, блеснула увлажнившимися глазами Ольга.
— А ничего, морковку вот сгрызу, а там все вместе и позавтракаем, — сказал я, смущенный чрезмерной предупредительностью в отношении моей персоны, и развернулся, дабы направиться к зазору между фургонами, служившему входом в импровизированное укрепление походного бивака. — Мясо‑то никуда от нас не денется, правда?
— Неправда, — едва слышно прошептала зеленоглазая валькирия. И голос ее дрогнул. Или мне только это показалось?
— Пусть привыкает, — нарочито грубо ответила ей подруга.
Я не стал выяснять, что они имеют в виду, лишь отложил возникшие вопросы в пыльные закрома памяти до благоприятного случая, когда можно будет исподволь прояснить их.
Тихон пристроился у правой ноги и поднырнул под мою раскрытую ладонь, требуя почесать растущий рог.
— Умничка… — сунув морковку в зубы, похвалил я демона.
При нашем приближении стражники напряглись, но на приветствие ответили и предложили эскорт.
— Места дикие, опасные, — пояснил седовласый копейщик. — Много злобного зверья и прочего таится в округе. Паразиты могут встретиться…
— Так я не один.
— Вауррр… — подтвердил свою готовность заменить по боевой мощи пару‑тройку воинов Тихон, демонстрируя отвратительный прикус острых как иглы зубов.
Но пускай вас не вводит в заблуждение не закрывающаяся плотно пасть — если демон вцепится во что‑нибудь, то не отпустит до тех пор, пока не перегрызет. Однажды из‑за этого едва не случился большой скандал… Прогуливаясь по городскому парку, Тихон за какой‑то одному ему известной надобностью просунул голову сквозь чугунную оградку. В это самое время эскорт правительственных машин, уткнувшись в перекрывающий дорогу пикет забастовщиков, решил миновать препятствие по окружной дороге. Роскошный лимузин, неповоротливый, как и все его излишне вычурные братья, чтобы развернуться, сдал назад, по недосмотру придавив бампером нос Тихона. Демон и ухватился за него зубами. Тогда‑то он помоложе был, может, и кусал не со злости, а думая, что с ним играют. Водитель попытался тронуть машину вперед — ни в какую, скользит резина по мокрой траве. Поднялся переполох. Охрана высыпала. Все с трубками, орут один одному, силовыми щитами машут, подкрепление вызывают и даже окопы порывались рыть. Едва не ввели военное положение. Через пару минут Тихон, сплевывая металлическую стружку, прибежал ко мне. И мы пошли домой. Его даже по Первому общеславянскому каналу показывали. Но благодаря нависающей над забором кроне каштана изображение, переданное со спутника, оказалось совершенно неразличимым. Я‑то сопоставил факты, но никому рассказывать не стал. А парк тот спустя неделю попал под внеплановую застройку и еще через пару дней превратился в нагромождение стройматериалов. Горы песка, кирпича и кособокая деревянная будка, сбитая из необструганных досок, с корявой надписью ядовито‑желтой краской: «М/Ж. Вход по одному». Можно подумать, туда возможно втиснуться вдвоем! А строительство там и по сей день идет…
— Воля ваша, — не стал настаивать на предложенной помощи ветеран, уступая мне дорогу.
Вот и хорошо: мне только телохранителей во время утреннего моциона не хватало…
Наклонившись, я прошел под согнувшейся от тяжести краснобоких яблок веткой. Не устояв перед соблазном, сорвал спелый плод и вонзил в него зубы. Сочная мякоть брызжет на губы пенным соком. Не похожи они на дикорастущие плоды. Я, конечно, не великий агроном, но этот СЗД не похож на Дикие пустоши, как назвала эти места принцесса. Разве что полоска прибрежных зарослей, состоящая по большей части из низкорослых ив, печально полощущих свои кудри в проточной воде, немного неухоженна. А среди плодовых деревьев даже кустарник растет систематизирование
— Ваур? — поинтересовался Тихон. Демоны с Ваурии не отличаются водобоязнью, но предпочитают обходиться тем количеством влаги, которое помещается в миске.
— Обязательно, — ответил я, раздеваясь и пробуя воду мизинцем ноги. — Прохладная.
Оставив одежду под надзором развалившегося вверх брюхом Тихона, я набрал в легкие побольше воздуха и решительно ступил в воду.
— У‑у‑ух!
Под стук зубов, выбивающих чечетку, моя решительность стремительно рванулась прочь. Она растаяла в безоблачной вышине, оставив барахтаться враз посиневшее тело в прохладном потоке, настойчиво стремящемся увлечь меня подальше от берега.
— Ква‑ква..! — презрительно рассмеялась над моим опрометчивым поступком пучеглазая лягушка, высунув из‑под лопуха свою треугольную голову.
При всем своем внешнем сходстве со сказочной царевной, которая еще Прекрасная и Премудрая, эта смешливая зелень болотная не обладала как минимум второй отличительной чертой будущей царицы. Про первое умолчу — я не ценитель женской красоты в столь экстремальном ее воплощении. А может, я и не прав по отношению к несчастной квакушке… Возможно, ее подвело именно излишне хорошее знание географии, иностранных языков и кулинарии. Это я к тому, что место это мало похоже на Францию и ей, как аборигену, это доподлинно известно, а по нашему с демоном разговору она однозначно могла определить, кто мы такие есть. Или, вернее будет сказать, что такие, как мы, будут есть. А уж совсем точно — кого мы есть не будем. Но, как бы там ни было, она не учла того прискорбного факта, что Тихона с утра накормили недостаточно для удовлетворения потребностей его молодого, быстрорастущего организма. И лишь услышав радостное «Ваууу!..», оборвавшееся на высокой ноте, она, возможно, поняла, что… Думаю, на этом ее мысль оборвалась. Демоны с Ваурии не заглатывают непережеванную пищу, но и сам процесс не затягивают. С их‑то количеством зубов…
Несколькими минутами позже, переборов‑таки течение, я сумел выбраться обратно на берег, столь неосмотрительно мною покинутый.
Пока я, прыгая на правой ноге, старательно изображал из себя припадочного юродивого (а со стороны именно так выглядит моя попытка одновременно проделать три не терпящих отлагательства действия), во‑первых, вытрясти из уха попавшую туда воду. Во‑вторых, сдержать стук зубов, для чего приходится придерживать рукой нижнюю челюсть и титанически напрягать лицевые мышцы. И в‑третьих, свободной рукой вытереть с тела обжигающе холодные на свежем ветру капельки влаги. Для этой цели я использовал свою рубаху, справедливо предположив, что ей уже все едино: пропотела и помялась, все равно стирать.
— Какой резвый жеребчик выйдет, — счастливо вздохнул томный женский голос за моей спиной.
А второй добавил:
— Кажется, начинается…
Стремительно оборачиваюсь к реке задом, а к саду и незаметно подошедшей принцессе и иже с ней соответственно тем, что находится у меня с противоположной стороны. Я подразумевал лицо, а вы о чем подумали?
— А… — Стыдливо прикрывшись промокшей рубахой, я начал поспешно одеваться, дабы не смущать своим видом Викторинию и замерших за ее спиной телохранительниц‑валькирий. Начал с пиджака, первым подвернувшегося под руку.
Вот только мне почему‑то кажется, что я единственный в нашей небольшой компании, кто покраснел. Демон не в счет, у него от природы рыжеватый окрас шерсти. Спишем это на холод, ладно?
— К‑к‑какая чес‑с‑сть… — сумев проглотить так и вертящийся на кончике языка вопрос: «Какого черта вы сюда приперлись?» — прохрипел я. И отвесил поклон, в очередной раз промахнувшись кибернетическим кулаком мимо рукава.
— Да вот, — широко улыбнулась принцесса, — решила в трудную для тебя минуту оказать посильную помощь.
— Правда? — Из‑за растерянности я несколько идиотски улыбнулся, застыв с надетым на одно плечо пиджаком. Вот уж не ожидал подобной заботы…
— Это и в моих интересах, — пояснила Викториния, поигрывая изящным хлыстом. — А то рванешь сломя голову ко мне, потопчешь кого…
Совершенно запутавшись в потоке бессмысленных утверждений, я только и сумел произнести вслед за ней:
— Потопчу?
— Случаи бывали таки‑и‑иго‑го!
От неожиданно сорвавшегося с губ принцессы ржания я несколько опешил. И, икнув, в растерянности разжал пальцы руки, сжимавшие рубаху.
Принцесса и сама замерла словно громом пораженная.
Валькирии, видимо, тоже не ожидали от своей госпожи подобной выходки. Поэтому они сперва плавно отступили от нее и лишь затем перевели взгляд на меня, гадая, чем я спровоцировал неадекватную реакцию их госпожи.
— Ваур? — растерянно оскалился Тихон, не зная, как поступить. Угрозы по отношению ко мне не наблюдается, а что до нетипичного поведения, то кто этих двуногих разберет? Странные они…
Медленно, не упуская ни одной детали, глазки воительниц опустились к моему красноголовому дракону, покрытому гусиной кожей, и изумленно полезли на лоб.
— Сокрушитель, — выдохнула Ольга, опускаясь предо мной на колени.
— Да ладно тебе, — засмущался я, поспешно запахивая пиджак.
— Повелитель драконов, — последовала за подругой Агата, протягивая ко мне руки.
— Иго‑го!!! — запрокинув голову, заржала Викториния.
На ее выходку никто, кроме меня, внимания не обратил. Валькирии, передвигаясь исключительно на коленях, приблизились ко мне и в один голос заявили:
— Сокрушитель!
Категорично так. Убедительно. Я промолчал. В подобных случаях с женщинами лучше не спорить — себе дороже.
Агата мягко отвела мою руку в сторону и дрожащим пальчиком потрогала багрово‑красную голову моего змея.
— Какой он прекрасный, — вздохнула Ольга, и ее горячее дыхание нежно коснулась моего замерзшего живота.
— Это просто татуировка, — отступая, пояснил я. — На первом курсе, после официального посвящения в косморазведчики, мы всей группой сделали такие. Мой‑то, правда, красивее, чем у других, вышел… — не без доли гордости добавил я.
Помнится, мы тогда немного перебрали. А когда к следующему вечеру я отошел от посвящения достаточно, чтобы самостоятельно встать с койки и доползти по стенке до уборной, то на моем животе, обвив вокруг пупка зеленое тело, скалил наглую пасть красноголовый дракон по прозвищу Змей Горыныч. Нужно же уважать традиции! А в нашей группе подобрались одни славяне, за исключением Баатура. Он по паспорту монгол, но умение пить водку — наше. Видимо, тысяча лет ига не прошла для ордынцев бесследно.
С той поры красноголовый Горыныч охотно подмигивает девушке в тот момент, когда ее поверхностное знакомство со мной переходит на более глубокий уровень. Но подобного восторга он ранее не знавал… Польщен.
Обделенная вниманием принцесса гневно заржала и одним движением сорвала с себя платье. Вокруг ее мраморно‑белого тела заискрились статические разряды. Волосы встали дыбом, и не только у нее.
— Что это было? — Я опешил, когда она гулко ударила передними копытами о землю и, направив на меня полуметровый рог, обожгла пламенеющим взглядом карих глаз.
— Истинный Сокрушитель пришел в мир!
От крика валькирий в моих ушах зазвенело. А над рекою покатилось эхо: Миру…. миру… мир.
— Кто? — спросил я, пятясь от роющей землю копытом принцессы Нарвалской, острый рог которой был нехорошо нацелен мне в грудь.
Взмахнув хвостом, Викториния стала осторожно приближаться ко мне, тряся белоснежной гривой и не сводя с меня пристального взгляда.
Мелькнула мысль: «Не должен ли я ей чего?»
Со стороны лагеря донеслись крики, треск и частая дробь копыт.
Миг спустя из дикого яблоневого сада вырвался целый табун рогатых коней. Но в отличие от принцессы (в новой ипостаси, разумеется) темных мастей: преимущественно вороной и гнедой. Они дико ржали и гневно потрясали рогами, не забывая при этом нестись со всех ног.
Неприятный холодок скользнул по моей спине.
В руках валькирий сами собой возникли мечи. Во всяком случае, процесса их извлечения я не увидел — слишком стремительно это произошло для моего рассеянного внимания.
И тут принцесса, испуганно заржав, резко прыгнула вперед, целя рогом мне в грудь.

ГЛАВА 5
Невольная тяга к перемене мест, или тыгыдык‑тыгыдык…

А ждет тебя, касатик, дальняя дорога и казенный дом.
Оглашение прокурором вердикта

Покрепче обхватив ногами бока принцессы, я прижался голым телом к ее разгоряченной спине… На бумаге это выглядит словно интимная сцена из женского романа, на деле же… Подумайте сами, много ли эротизма в скачке на взбесившейся кобыле? Пусть даже это не простая лошадь, а единорог, и не простых, а голубых кровей, императорских. Вот то‑то и оно. Здесь лишь бы удержаться на ней, не соскользнуть с вспотевшей спины на землю, под копыта несущегося следом табуна таких же однорогих коней. Положение не самое удобное, спору нет, но оно лучшее из того, что было предоставлено мне на выбор. Да и альтернативы особой не было. Либо смерть на остром роге подобно бабочке на острие булавки, либо то, что произошло. А объяснить случившееся иначе как чудом невозможно. Разве что невероятным везением. А есть ли разница? Инстинктивно вскинув руку навстречу стремительно приближающемуся ко мне рогу, я только и успел подумать: «Это конец».
То, что произошло дальше, плохо укладывается в голове. Кибернетическая рука сама собой дернулась и мертвой хваткой сжала рог у основания. Кобылица мотнула головой. Мое тело, словно пружиной подброшенное, подлетело вверх и изобразило стойку на одной руке, пятки врозь, затем, уступив силе земного притяжения, изогнулось до треска в костях и стремительно рухнуло вниз. Аккурат на спину принцессе, которая только мекнула жалобно, но не остановилась. Наоборот, изменив направление движения у самой кромки берега, она стремительно ускорилась. И с той поры держит набранную скорость, невзирая на преграды. Через вставшие на пути кусты она просто перепрыгивает, нимало не заботясь об удобстве того, кто в это время словно куль с мукой летает вверх и вниз на ее спине. Обо мне несчастном… Если бы не кибернетическая рука, с первого мгновения ухватившаяся за рог единорога и с той поры и не подумавшая ослабить хватку, не долго бы мне находиться на скачущей принцессе.
Обернувшись, я рассмотрел табун из двух десятков единорогов, растянувшийся широким полукругом в трех‑четырех сотнях метров позади нас. А принцесса в хорошей форме, раз даже с сотней дополнительных килограммов на спине не позволяет преследователям сократить дистанцию. Их настойчивость начинает раздражать. Что им от нас нужно? Ведь должна же быть у них веская причина вот уже битый час преследовать наше трио. Или кого‑то одного из троих, что более правдоподобно.
— Тихон, ты им там, тьфу‑тьфу, ничего неприличного не говорил? — строгим голосом поинтересовался я у бежавшего рядом демона, отплевывая набившиеся в рот волосы. Грива у принцессы‑единорога роскошная: длинная и шелковистая. Вот только норовит набиться куда ее не просят.
— Ваур! — возмутился Тихон, сверкнув оранжевым глазом. Действительно, что он им уж такого ужасного сказать мог?
На меня им тоже обижаться вроде бы не за что. Я овес у них не крал и кобыл не уво…
— Кобыла! — заорал я, осененный догадкой. Все дело в самке единорога подо мной. Им нет дела до нас с Тихоном, они хо…
Принцесса, воспринявшая мой крик как оскорбление по ее адресу, взбрыкнула, подкинув меня крупом и им же поймав. Твердо‑то как! У нее случайно искривления позвоночника нет? В ненужном месте?
Несколько последующих минут я лишь шипел, словно спускаемый шарик. О какой‑либо мыслительной деятельности и речи быть не могло, все мысли сосредоточились вокруг того места, которое наиболее чувствительно приложилось о твердый хребет единорога. И эти мысли отнюдь не возбуждали.
— Викториния, драгоценная моя девочка, — взмолился я. Как известно, женщины падки на комплименты. — Не могла бы ты скакать чуточку аккуратнее?
Не поддавшись на лесть, кобылица даже не фыркнула в ответ. Либо не снисходя до разговора с простым смертным, либо просто сберегая дыхание.
Немного отдышавшись, я принялся взвешивать варианты выхода из сложившейся тупиковой ситуации с наименьшими потерями. Поскольку ни я, ни Тихон по большому счету не интересуем единорогов, то если мы тихонько свернем в сторону, позволив однорогим непарнокопытным самостоятельно решать свои внутривидовые проблемы, они не станут преследовать нас. Шевельнувшееся угрызение совести я легко успокоил неопровержимым доводом: налегке Викториния сможет двигаться значительно быстрее и дольше, а следовательно, будет иметь больше шансов на то, чего она там себе задумала. Не за‑ради же утренней пробежки принцесса превратилась в кобылицу единорога? Во всем этом кроется что‑то непонятное, загадочное, а значит, непредсказуемое и от этого опасное. То, от чего лучше держаться подальше, а не следовать дурному примеру ныне безносой Варвары. Нужно лишь выждать подходящий случай и сделать единорогам ручкой, желательно откуда‑нибудь издали.
Случай не замедлил подвернуться, но я им не воспользовался. Почему? Сам хотел бы знать…
В тот миг, когда Викториния, круша широкой грудью чахлую поросль терна, ворвалась в относительно дикий уголок этих Диких то ли пустошей, то ли пустырей и против воли замедлила бег, я с радостным возгласом схватился за промелькнувшую над головой ветвь. Затрещали от рывка мышцы, и возглас сменился болезненным криком, перешедшим в яростное перечисление всех нехороших слов, которые привносят в богатый и могучий наш язык эмоциональную насыщенность, полноту освещения мыслей и чувств.
— Ваур, — попросил заслушавшийся Тихон, сбившись с размеренного хода.
— Уши закрой! — прикрикнул я на него, глотая слезы. — Мал ты еще…
Но информационно обогатившийся демон не обиделся, он пытался постичь всю глубину и ширину сказанного.
Когда боль немного отступила, я решил повторить попытку. Но во избежание повторного конфуза решил предварительно отпустить рог, а уж затем хвататься за проплывающие над головой ветви деревьев.
— Затекли‑то как, — пробурчал я, пытаясь пошевелить хотя бы пальчиком. Результат — ноль. Кибернетическая рука, словно литая стальная чушка, обтянутая дубовой кожей, продолжает оставаться неподвижной. Все импульсы, посылаемые моим мозгом в искусственные нервные окончания кибернетического протеза, теряются в густом переплетении нейронных волокон. Хваткость приращенной руки, спасшая мне жизнь во время стремительного прыжка Викторинии, теперь обернулась бедой, могущей послужить причиной моей гибели. Через несколько лет мой выбеленный временем скелет будет все так же носиться на белом единороге по пустошам, пугая редких путников. Брр…
Спокойствие, только спокойствие…
Да какое тут может быть спокойствие?! Если я не смогу заставить разжаться руку самостоятельно, то пальцы разве что монтировкой отогнуть удастся. А поскольку в обозримой местности не наблюдается ни одного автолюбителя при своем любимом средстве передвижения, из багажника которого можно извлечь столь необходимый мне предмет, то остается всего два варианта. Во‑первых, сломать единорогу рог, чему Викториния вряд ли не будет противиться. А во‑вторых, воспользоваться горьким опытом волка, угодившего в капкан. Но как высокоорганизованному существу, к каковым я себя причисляю, зубы в дело не пускать, а обойтись ножом, подаренным валькирией. Он должен быть в правом кармане пиджака. Сейчас только доста… Ну и ну! Не могу поверить, что я об этом серьезно задумался… Налицо тлетворное влияние этого варварского мира с его фатализмом и еще черт знает чем. Да неужели же я, капитан‑магистр космической разведки, не найду выхода из этого затруднения? Нужно немного подумать… еще немного… и еще… Ладно, как сказала Скарлетт О'Хара после своего первого убийства, об этом я подумаю завтра. Вот только преследователи не подарят мне подобной роскоши, да и мой собственный мозг, должен чистосердечно в этом признаться, просто‑таки не поддается контролю: он настойчиво думает о чем хочет и моего желания не спрашивает. Разве что к мнению желудка иногда прислушивается. Мысль неотступно вертится вокруг ножа, лежащего в кармане пиджака, на данный момент единственной детали моего гардероба.
Может, это самовнушение, но бедро начало ощущать его ритмичные удары во время каждого скачка Викторинии.
— Стоп! — пораженный озарением, воскликнул я. Кобылица подо мной отрицательно фыркнула и, бросив за спину гневный взгляд, продолжила стремительный бег. Рог очертил дугу, потянув за собой мою руку и заставив меня пересчитать позвонки на довольно большом участке спины единорога.
— Это я, девочка, не тебе, — запуская руку в карман, успокоил я ее. — Вот он! Уцелел..
Крепко обхватив пальцами узкое горлышко серебряного сосуда, я осторожно вытащил кувшин из глубокого бокового кармана, с возрождающейся надеждой взирая на инкрустированную камнями обитель джинна. Он мне обещал пару желаний. Кажется, время для первого из них пришло… Ухватившись за пробку зубами, я потянул ее на себя. Это, конечно, варварство — брать в рот то, что неизвестно кто брал руками (поручик Ржевский, молча‑а‑ать!!!); исходя из требований личной гигиены, целесообразнее было бы воспользоваться магией, но для откупоривания сосуда необходима свободная рука. Для того чтобы, сложив определенным образом пальцы, перенаправить генерируемую мозгом энергию. Вот почему в быту магия мало применяется. Ну скажите на милость, кто будет тратить время на концентрацию, если при помощи той же руки пробку можно выдернуть одним движением, не очень при этом напрягаясь? А если одним движением не получилось, значит, кто‑то позабыл про штопор.
— Ваур? — удивленно поинтересовался мой демон, род которого в классификатор «Внеземная демонология» внесен под номером 27‑3/МА, согласно чему и назван ведущий туда портал. К слову, никакими сверхъестественными способностями он не обладает, но Единая Земная церковь включила в свод законов пункт, согласно которому всякое мыслящее существо, обладающее хотя бы одним демоническим признаком, заносится в «демонологию». У Тихона их четыре: крылья, хвост, продольный зрачок и конечно же рог. Хотя последнее — дело наживное, и наличие рогов не обязательно указывает на демоническое происхождение их обладателя, порой достаточно удавшихся дьявольских козней со стороны дражайшей половины.
— У‑у… — Говорить с зажатой в зубах пробкой не очень‑то удобно. — Выизай.
Обитатель кувшина на мой призыв не ответил.
Тогда я позвал его более настойчиво и легонько встряхнул серебряную емкость для уверенности, что привлек его внимание.
— Чего тебе? — высунув из горлышка неестественно зеленую голову размером с орех, поинтересовался джинн.
— Освобои мея, — попросил я.
— Чего, чего?
Поняв, что с пробкой в зубах взаимопонимания не добиться, я засунул ее за щеку и повторил просьбу.
— Освободи меня.
— Не понял, — нервно сглотнув и смиренно прикрыв глазки, признался джинн. — Это я раб лампы, это меня освобождать нужно.
— У меня рука…
— Две, — поправил меня джинн и, резко переменившись лицом с зеленого цвета на темно‑оранжевый, повис на горлышке сосуда. — Ве‑е‑е….
— Тебе плохо? — проанализировав достигшие моего слуха звуки, догадался я.
— Укачивает, — медленно зеленея, выдохнул джинн. — Останови лошадь.
— Не могу, — признался я. — И это единорог.
— Да кобыла — она и в Африке кобы… — Рассерженная услышанным, принцесса мотнула головой и гневно проржала что‑то не очень цензурное. Преследующие нас единороги ответили дружным «иго‑го». От резкого рывка меня основательно тряхнуло.
— Девочка, тихо! — взмолился я, а когда с запозданием спохватился, то пробка уже начала свое долгое путешествие по моему пищеводу с надеждой на светлое будущее, которое ожидает ее там, в конце туннеля.
Опирающийся о горлышко сосуда джинн не удержался и со звоном свалился на дно своей серебряной обители. Что‑то, судя по звуку, там разбив.
— Меня не тревожить, — раздалось со дна кувшина. Вот вам и вся помощь.
Берег речки начал стремительно повышаться, и вот уже босые (в том плане, что без подков) копыта принцессы выбивают звонкую дробь на поросшем чахлой травой и мхом каменистом кряже.
Может, из‑за обиды, которая все еще кипит в ее девичьей груди, может, из‑за врожденной вредности, а может, и просто так, без всякой причины, но держится единорог у самой кромки обрыва. Так что вылетающие из‑под копыт камушки и комья дерна летят в реку, пенящуюся где‑то далеко внизу, среди нагромождения острых утесов.
Прикрыв глаза, чтобы не видеть всего этого безобразия, отнюдь не успокаивающего мои и без того натянутые до предела нервы, я постарался не думать о близкой пропасти.
И — о диво! Мое сознание послушно переключилось на размышления о несущей меня девице‑единороге. Как долго она сможет выдержать взятый темп? Как долго пробудет в зверином облике? И что будет, если превращающая магия закончит свое действие прямо сейчас?
Сглотнув ставшую вдруг густой и горькой слюну, я всерьез вернулся к мыслям о подаренном мне валькирией Ольгой ноже. Если бы Викториния остановилась всего на минутку, я, возможно, сумел бы с его помощью разжать сведенные спазмом кибернетические пальцы.
— Остановись, пожалуйста, — максимально вежливо попросил я, склонившись к оттопыренному назад уху кобылицы единорога. — А потом побежишь куда пожелаешь, а? А я пойду своим путем.
— Фру!.. — гневно мотнула головой принцесса, безоговорочно отказав мне в моей маленькой просьбе.
Она проделала это с таким жаром, что я испугался за целостность своих связок и мышц, поскольку надежды на то, что первым не выдержит рог, нет ни малейшей. А вот руку мне, с ее‑то усердием, она оторвать может…
— Ну хорошо, хорошо… — Я поспешил сдаться, прекрасно сознавая, что спорить с женщиной, от которой в данный момент зависит твоя жизнь, лучше все же мысленно. Так и для здоровья полезнее, и уж точно удастся убедить в своей правоте оппонента. Хотя убедить самого себя порою тоже нелегко.
Немного успокоившись, Викториния фыркнула и, перепрыгнув через покореженный шлем с вогнутым внутрь забралом, выскочила на узкую тропинку. Последняя, вильнув пару раз среди изъеденных эрозией валунов, вывела нас прямиком к переброшенному через пропасть мосту очень странной конструкции. Представьте себе цельный прямоугольный каменный брус пятнадцати метров длиной со сквозным овальным отверстием по его длине, который неизвестный архитектор не иначе как при помощи магии перебросил через пропасть. Значительно легче для этих целей использовать тяжелый вертолет, но… кажется, их изобрели несколько позже Средневековья. А вот на могущественных колдунов эта эпоха, согласно отчетам инквизиции, очень богата. Думается, в авторитарном государстве проблем со сбором магов на общественный субботник не возникло. Какой же колдун откажется от возможности поработать с огоньком, подбросить, так сказать, топлива в пламя социального развития?
— Вауррр, вауррр! — распластал крылья Тихон. Его шерсть встала дыбом, хвост вытянулся стрелой, а в оранжевых глазах заплясали алые сполохи. Таким нехитрым способом на его родной Ваурии объявляют о своем присутствии: «Вот он я какой! Всем бояться и трепетать!» Что‑то отдаленно напоминающее кошачьи концерты по весне: сперва орут как полоумные, пытаясь взять горлом, и лишь потом, когда аргументы исчерпаны, а противник не желает пересматривать свои позиции в поисках компромисса, в дело идут кулаки, то бишь когти. Проверенный веками парламентский метод. Побеждает тот, у кого аргумент весомее и фракция сплоченнее…
Посмотрев по сторонам, я не обнаружил постороннего присутствия. Все по‑прежнему: впереди я на белом единороге с верным Тихоном у стремени (хоть сейчас на батальное полотно, вот только без штанов как‑то не очень…), позади настойчивые единороги. И чего это Тихон крыльями размахивает?
Не тратя времени на раздумья, Викториния устремила свой рог в направлении чернеющего зева моста.
Тихон, неодобрительно ворча, следовал за ней по пятам.
Я же просто лежал, распластавшись на ее широкой спине, не в силах повлиять на ход событий и поэтому терпеливо ожидая благоприятного для изменения этого факта момента.
— Стойте! — раздался гулкий голос, исходящий из расположенной невдалеке пещеры.
— Ваур!
Дернувшись, я попытался рассмотреть человека, выкрикнувшего приказ остановиться. Но темнота, едва рассеиваемая у самого входа, дальше остается непроглядной, и мое любопытство остается неудовлетворенным.
— Стойте!!! — От громогласного крика дрожит земля и скользят по крутым склонам камни.
Кобыла единорога, в человеческой ипостаси привычная лишь повелевать, не раздумывая влетела в тоннель. Ее копыта звонко застучали по гладкому камню, порождая в ограниченном близкими стенами пространстве гулкое эхо, на фоне которого мягкая поступь Тихона была совершенно неразличима.
В несколько скачков преодолев полтора десятка метров темноты, единорог выскочил на свет и едва не оказался погребенным под свалившимся с неба крупным метеоритом.
Испуганно захрипев, Викториния перепрыгнула через возникшую на ее пути преграду и стремительно понеслась прочь от опасного места.
Демон с Ваурии с жаром поддержал ее начинание, решительно вырвавшись вперед и вознамерившись некоторое время побыть лидером гонки.
— Стойте!!!
Обернувшись на крик, я рассмотрел, как из оставшейся за спиной пещеры вылетел очередной булыжник весом под тонну и рухнул посреди тропы. По ту сторону пропасти. На этот раз целью агрессивных действий метеорита стал табун преследующих нас единорогов. Они испуганно остановили свой бег, сбившись плотной кучкой и разрываясь между страхом перед вылетающими из пещеры камнями и желанием догнать нас. Следующий камень, упав в непосредственной близости от их морд и болезненно осыпав их щебнем, перевесил чашу весов в пользу страха. Единороги отпрянули, сдавая позиции и позволяя нам увеличить отрыв.
Судя по грохоту, для окончательного определения ими направления своего дальнейшего движения понадобился еще один булыжник, но результатов его падения я уже не узрел, ибо извивающаяся тропинка резко пошла вниз, а прерывать бег принцессы не было ни желания, ни возможности. Тем более что, судя по целенаправленности, она держит путь к возвышающемуся невдалеке замку, пристроившемуся у отвесного склона горного кряжа.
Надеюсь, там мне помогут.
Словно в ответ на мои радужные надежды из замка донесся дикий хохот. Нехороший такой, зловещий…
Загалдели, поднявшись в воздух с растущих вдоль дороги деревьев, вороны.
Ни окрика стражника, ни звона его оружия. Замок словно заснул.
«Не водятся ли в этих краях злые феи? — подумал я. — Как в сказках. Уж если есть драконы…»
Никого. Лишь призывно опущенный через ров мост и открытая во всю ширь правая створка ворот. К левой, закрытой, кинжалом приколота кольчужная перчатка.
— Куда ты меня привезла? — без надежды на ответ поинтересовался я у кобылки, решительно ступившей на территорию замка.
Я думал, мой вопрос будет проигнорирован, однако, против ожиданий, мне ответили. Хохотом. И грохотом захлопнувшихся за спиной ворот. Как в добрых старых фильмах ужасов.
Вот только мне почему‑то не смешно ничуть.

ГЛАВА 6
Беззубое привидение

Гвозди бы делать из этих людей!
Предположительно В. Маяковский (предположительно после просмотра к/ф «Терминатор»)

— Ваур?
— А я почем знаю? — не отрывая пристального взгляда от башни, имитирующей Пизанскую, ответил я демону.
Он порой поднимает действительно насущные вопросы, его не перегруженный интеллектом мозг способен бывает проникнуть в самую их суть. Это может показаться простой случайностью, но я‑то знаю его уже достаточно хорошо и посему не склонен сбрасывать со счетов несколько отличный от человеческого, но все же разум.
В несколько шагов достигнув поросшей бурьяном лужайки, декоративную оградку которой неизвестные вандалы не поленились вырвать из земли и изогнуть вокруг треснувшего пополам ствола сухого бука, принцесса‑единорог тяжело вздохнула и, бессильно поникнув, села на круп, замысловато раскорячив задние ноги и опустив к земле длинный рог. От неожиданности я скатился с ее спины и со злостью уставился на кибернетическую руку, которая избрала именно этот момент для того, чтобы разжать пальцы.
— Ха‑ха… — неуверенно донеслось из пустого окна клонящейся к земле башенки.
Не обращая внимания на непозволительную для любого воспитанного человека выходку (дикость, что с них требовать?), я поднес искусственную руку к самому носу и попытался найти повреждения, которые вывели сверхнадежный протез из строя. Зрительно рука сохранила свой первозданный вид, если не считать набившуюся под ногти грязь. Значит, причина кроется в невидимой начинке, скрытой в пустотелых титановых костях протеза.
— Что же мне с тобой делать? — спросил я у руки, понимая, что поделать что‑либо просто не в силах. Без специального оборудования кибернетические протезы не ремонтируются.
Рогатая кобыла, ошибочно приняв вопрос на свой счет, подмигнула мне огромным темно‑коричневым глазом, часто трепеща длинными и шелковистыми ресницами, которые, если верить рекламе, бывают лишь у мультяшных коров и пользующихся определенной тушью модниц.
Отвернувшись от нее, я попробовал сжать руку в кулак. Получилось. Приободренный удачей, проделал поочередно колебательные движения пальцами, которые послушно выполняли идущие от мозга импульсы.
— Ну вот. Совсем другое дело. И чтобы впредь тоже слушалась! — разглядывая лишенную линий судьбы ладошку, сказал я. Так она меня и послушалась…
Медленно и напрочь игнорируя мое нежелание, мизинец согнулся, уткнувшись ногтем в ладонь. Но прикосновения я не почувствовал, кибернетическая конечность, словно онемев, вышла из‑под контроля мозга.
— Да что же это такое?! — в праведном возмущении воскликнул я.
— Ваур, — предположил Тихон.
Буду впредь знать, как при маленьком выражаться…
А тем временем и безымянный палец согнулся в суставах, повторяя форму мизинца и плотно к нему прижимаясь. За ним последовал средний.
Я на это только хмыкнул и выжидающе уставился на указательный палец. Но вместо него начал двигаться большой, вытянувшись по среднему и слабо изгибаясь последней фалангой вверх‑вниз. Своими движениями он словно пробудил ото сна указательный палец, и он повторил движение трех своих меньших братьев.
— И что это значит? — растерялся я, рассматривая получившуюся композицию из пяти пальцев. Кибернетический протез, словно давая возможность глубже осмыслить увиденное, замер неподвижно. Лишь большой палец легонько шевелился, намекая на мое заблуждение относительно китайского происхождения протеза. Он, по‑видимому, нашего производства. Родной.
Мое второе «я» поспешно сообщило мне на ушко свое мнение по поводу продемонстрированной фигуры, но я предпочел бы верить, что это просто сбой в механизме управления, а иначе… Ой‑ой‑ой!
Принцесса, развернувшись в мою сторону, медленно прикрыла глаза и ткнула вытянутыми трубочкой губами мне в лицо.
— Прекрати! — Дернувшись, я успел избежать слюнявых нежностей, но рогом по лбу получил. — Лучше пойдем, осмотримся.
Как‑то непривычно расхаживать без штанов. А от взглядов, бросаемых девицей‑единорогом, еще и боязно.
— Ха‑ха‑ха!!! — с новой силой, но уже значительно осипшим голосом позлорадствовало над нашим положением местное страшило. Вот так, по одному только хохоту его вид не определить, да и ни к чему это мне. Что призрак, что привидение или какой другой представитель этой горластой братии — вреда особого от них не будет. Пошумит, да и перестанет. Значительно хуже, если в этом брошенном замке водятся молчаливые полтергейсты или гремлины. С первых станется лестницу подпилить либо крепеж люстры расшатать, а вторые, так те вообще то винчестер на компьютере отформатируют и без спросу винду поставят, то в микроволновку яиц насуют. Не верят они в силу простого слова… разве что молитвой аль матом к порядку призвать можно.
Мягко толкнув меня крупом, Викториния предложила подвезти. Мне хочется верить, что ее намерения были именно такими.
— Благодарю, — отказался я и вылез из цветочного куста, потирая ушибленный бок и вытрушивая из волос мусор. — Лучше пешком,
Пройдя метров триста по мощенной серо‑бурым булыжником дороге, мы оказались у основания покосившейся башни, тень от которой, разделив прямоугольную площадь пополам, падает на кованую оградку, за которой возвышается роскошный дворец. Основную часть величия этого полуразрушенного сооружения дорисовало воображение, разбуженное уцелевшими фрагментами фигурной лепнины. Могучие каменные гиганты, с головы до пят закованные в доспехи, коленопреклоненно удерживают прямоугольные плиты балконов, выступающих из стены без признаков дверей, через которые полагается выходить на них, а распластавшие крылья птицы козырьками нависают над ними, закрывая от небесных осадков и солнечных лучей. Парадной лестницей, упирающейся в глухую стену, служит свернувшаяся кольцами змея, слепые ныне глазницы которой по‑прежнему неотрывно взирают на площадь. Но самая потрясающая архитектурная деталь фасада — выступающие из стен человеческие, и не только, лица. Если исходить из того, что при изображении человеческих было соблюдено соответствие с натуральной величиной, то остается лишь надеяться, что мне и впредь не доведется встретиться с обладателями некоторых уж очень крупных и свирепых на вид морд. Может, они и милейшие по жизнк создания, во что верится с трудом, и мастер запечатлел их в момент грандиозного нервного срыва, но… это едва ли. Даже если — вон то! — полуметровое лицо закроет пасть, оскалившуюся двумя рядами острых и кривых, словно турецкие ятаганы, зубов, прижмет к нижней челюсти мощную верхнюю и втянет выпученный глаз, то менее зверским оно все равно не станет.
Почувствовав за спиной движение, я стремительно развернулся и вскинул руку в защитной распальцовке «щит Персея», которая создает небольшое защитное поле, отвращающее посторонний взгляд.
— Ха…
Ощутить результат магического воздействия я не успел, а вот отпрыгнуть в сторону от свалившегося сверху шкафа — да.
«Кажется, я рано списал со счетов весельчака‑призрака…» — подумал я, поднимаясь на ноги. Видимо, в этом мире нет строгого деления на горластых и молчаливых страшил. На Земле с этим строго. Либо визуальное присутствие и воздействие на человека звуком, либо полная невидимость, немота и физическое воздействие на неодушевленные предметы. Здесь же что‑то иное, если только они не работают в паре. Что было бы еще более удивительно, чем смеющийся полтергейст.
Настороженно пофыркивающая кобыла подошла к куче белья, вывалившегося из расколовшегося пополам шкафа, и принялась с интересом рассматривать изящный кружевной пояс.
Я же лишь мимолетным взглядом удостоил воздушное розово‑белое облако шелка и, не считая женские вещи приемлемой альтернативой наготе, вернулся к размышлению о дальнейших действиях. Мне не стоит уж слишком полагаться на свои магические способности, ведь в неизвестности порой таятся смертельно опасные сюрпризы. Что из того, что страшилы не проблема даже для самого слабого мага, владеющего лишь основным базовым заклинанием «экзорцизм», не говоря уж об уровне подготовки капитана‑магистра космической разведки. Но лучше перестраховаться, чем потом раскаиваться всю жизнь или тот короткий миг, за который мойра по имени Атропос успеет сделать одно‑единственное режущее движение ножницами, а воображение — прокрутить перед внутренним взором прожитие годы.
Уже повернувшись к башне спиной, чтобы заняться поисками во дворце, я услышал позади мерзкий, злорадно торжествующий смешок.
Тихон сердито зарычал, с недоумением посмотрев на меня: мы что, отступаем?
Кулаки мои непроизвольно сжались. Я резко развернулся и, обойдя Викторинию, переводящую задумчивый взгляд с тоненьких полупрозрачных трусиков, отороченных пышным рюшем, на свой круп, пнул ногой покосившуюся дверь. Она, скрипнув ржавыми петлями, распахнулась.
— Ха‑ха‑ха!!! — загрохотало над головой.
На волосы и за шиворот посыпалась пыль и древесная труха.
— Тьфу на тебя! — раздраженно сплюнул я, решительно ступив на первую ступень винтовой лестницы, широкой спиралью врезающейся в несущую конструкцию башни. И приказал Тихону: — Оставайся здесь.
Он взмахнул ушами и послушно лег на землю, опустив тяжелую голову на скрещенные лапы.
Если что‑то заслуживающее внимания и находилось на первом этаже, то горы мусора надежно укрыли это от постороннего взгляда, да еще и толстым слоем пыли притрусило сверху неумолимое в своем умении предавать все забвению время.
Громко скрипя рассохшимися досками, я поднялся на второй этаж башни и позвал призрака:
— Цып‑цып… — Прислушался.
Никаких посторонних звуков. Лишь сопение Тихона да фырканье Викторинии. Если смешливый обитатель башни и услышал мой призыв, то не посчитал нужным на него отзываться. Или втихую готовит какую‑нибудь пакость. Эти вредители, то бишь призрачные страшилы, падки до таких вещей. Их салом не корми, конфетами шоколадными и бананами всякими, только дай злую шутку с человеком сотворить.
Следую дальше, не видя смысла в топтании на месте, тем более что весь второй этаж занимает единственная комната, весьма просторная, но при этом абсолютно пустая. Лишь белесые следы визитов пернатых гостей на подоконнике и под ним.
Третий этаж весьма условно разбит на две полукруглые комнаты, загроможденные массивными столами. Большая их часть безжалостно перевернута ножками вверх и изрублена. И если при большом желании их еще можно починить и использовать, то оставшиеся от стульев щепки можно пустить лишь на растопку камина.
Выглянув в окно, я смог рассмотреть большую часть площади и парадный вход дворца. На какое‑то мгновение мне показалось, что одно из барельефных лиц скривилось в злобной ухмылке. Неприятный холодок скользнул по спине. Но, присмотревшись, я обнаружил, что это лишь тень от облачка скользит по рельефной поверхности.
— Почудится же такое… — вздохнул я, отворачиваясь от окна. И тут же замер.
Неслышно появившийся у меня за спиной воин в лохматых звериных шкурах, с перекошенным от ненависти лицом и совершенно безумными глазами, замахнулся своим топором.
— Нет! — Вскинув кибернетическую руку, я инстинктивно отпрянул назад, забыв и про нож в кармане, и про магию…
Подоконник ткнулся в ноги, и, теряя равновесие, я с ужасом увидел, как топор, не встречая сопротивления, проходит сквозь потолочную балку, а затем и сквозь мою приживленную киберплоть.
Жестокое лицо открывает рот, демонстрируя полное отсутствие передних зубов, и торжествующе смеется:
— Ха‑ха‑ха!
Упавший луч света пронзает воина насквозь, являя взору иллюзорность его призрачной плоти.
Уже осознав, что призрак таки перехитрил меня, я пытаюсь ухватиться за что‑нибудь, но пальцы хватают лишь воздух. А поскольку руки не крылья, то сила земного притяжения одерживает безоговорочную победу.
Вывалившись из окна, я успеваю сообщить призраку свое мнение о его нетрадиционной ориентации и падаю на принцессу, увлеченную созерцанием вышедшего из моды лет за сто до ее рождения на свет белья.
— Иго‑го! — Она отпрыгивает в сторону, но кибернетическая рука уже ухватилась за хвост и отпускать его не собирается.
— Ваур! — радостно верещит Тихон, с рвением включаясь в интересную игру.
Принцесса, ошалевшая от изобилия хвалившегося на нее внимания, театрально взбрыкивает всеми четырьмя копытами и заваливается набок в глубоком обмороке.
— Ну вот… — укоризненно произношу я, стараясь не обращать внимания на дикий хохот сверху.
Демон пристыженно сопит и, опустив глаза долу, начинает когтями чертить на камне непонятные узоры.
Приподняв кобыле веко, я утвердился в своем предположении. Обморок. Ничего страшного, пускай немного отдохнет, соберется с силами, а я тем временем наведаюсь к одному малознакомому, но уже сильно нелюбимому беззубому призраку. Хохотун! Посмотрим, кто будет смеяться последним. Поскольку без последствий не обойдется — вон как копчик болит…
Расправив плечи и сдув с искусственных пальцев пучок длинных светлых волос, я одернул пиджак и строевым шагом направился в башню, по дороге высматривая птичье перышко. Говорят, в Китае так с призраком‑шатуном боролись. Вооружились каждый перышком, из‑за трудного экономического положения ограничившись воробьиными, и давай призрака щекотать. Он не выдержал и отправился бродить по Европе. Вот с воробьями нехорошо вышло… А веский аргумент, как известно, способствует нахождению общего языка не только с призрачными существами.
Что же до слов для разговора, то они у меня уже есть… целых три. Если до разговора дойдет. Может ведь раньше сбежать. Лицо‑то у меня самое решительное. Хорошо, зеркала нет — сам бы заикаться начал.

ГЛАВА 7
Рука загребущая

Всех не пересажаете!
Червяк — рыбаку

План у меня простой и немногословный, почти как письменный отчет Юлия Цезаря сенату: «Вошел, увидел, победил».
И воплощать его в жизнь я начал незамедлительно. Отложив сомнения и угрызения совести на потом.
Со словами: «Выходи, вредный дух! Выходи, подлый трус!!!» — я ворвался в столь неожиданно покинутую мною башню, окна которой с южной стороны смотрят в небо, а с северной — в землю.
Откуда‑то сверху донеслось неуверенное «ха‑ха…», но резко оборвалось, потонув в топоте моих босых пяток по пыльным доскам ступенек и сердитом рыке, позаимствованном мною у Тихона. О, этот рык! Это единственное поистине демоническое действо, на которое способно в общем‑то безобидное чудовище с далекой Ваурии. Не скажу про его более взрослых соплеменников — я ни разу не был в их среде в качестве врага. Но не зря же так жестко ограничивают их перемещение за пределы родной планеты? Вот только Тихон порой напоминает просто крупную собаку. Что‑то наподобие водолаза или кавказской овчарки. Это если не отвлекаться на такие мелочи, как то: рог, копыта и хвост. Насчет копыт я пошутил, у моего демона обыкновенные убирающиеся в подушечки когти. Как у хищников из породы кошачьих, вот разве что немного покрепче: ваурийские демоны с их помощью роют себе норы. Ах да! Совсем забыл сказать, что селятся они в осадочных горных породах, богатых на серный колчедан, так похожий на золото. Его магнетическому для алчных душ блеску и приписывают едва различимые золотые искорки в оранжевых глазах демонов. Что касается крыльев, то они вполне соответствуют требованиям демонологов, поскольку, подобно аналогичным конечностям у низвергнутых в ад мятежных ангелов, не способны преодолеть силу земного притяжения. При их помощи молодняк худо‑бедно умудряется ускорять спуск с каменных уступов вниз, весьма правдоподобно изображая планирующего индюка, взрослые же особи лишь обмахиваются ими, словно опахалами, в жаркий период да величаво топорщат во время гона. В этом вопросе они похожи на пионеров. «Всегда готов!» Наличествует даже рог, пускай и в единственном числе (морально‑этических аспектов данного вопроса не будем касаться), неясно для какой цели растущий на лбу — в ритуальных поединках и в обычных бытовых стычках демоны с Ваурии его не используют. Разве что ненароком.
От моей выходки Тихон опешил. Странно, обычно к шумным выходкам он присоединяется охотно…
— Ваур?
Если бы у меня было время остановиться и поразмыслить над интонацией и выражением морды, с которыми демон это произнес, я, возможно, и понял бы смысл, заключенный в вопросе, высказанном в единственно доступной ему форме. «Что это значит?» Но меня неудержимо влекли вперед чувства, которые порождает уязвленная гордыня, — праведное негодование и жажда мести.
Призрак башни — назовем его так — по‑видимому, при жизни был неглупым человеком, поскольку быстро сообразил, какую цель преследует мой повторный визит в его обитель, и поспешно спрятался в укромном уголке.
В этот момент я как‑то даже не задумывался над тем, как именно буду проводить воспитательную работу с пакостным шутником ввиду полной нематериальности тела последнего. Разве что вербально… Слово, оно — о‑го‑го! — чего может. А какой же русский не знает этих слов? Не только знает, а и владеет как никто в мире. Ибо идут они не от разума, они вырываются из души. А кто сможет ее шире распахнуть, чем гордый внук наших дедов? Пожалуй, лишь их же внучка. Но женщины — это разговор особый…
Пронесшись вихрем по всем этажам, по дороге выбив парочку чудом уцелевших до сего дня дверей и ободрав колено о расколотое изголовье кровати, с которого неизвестный мне вандал сбил украшения, я выскочил на покатую крышу башни. Босые ноги заскользили по гладкому камню Чтобы не сверзиться вниз, повторив подвиг Икара, я ухватился за торчащий рядом предмет.
— Что за… — Немного разжав кулак, раздавивший что‑то хрупкое, я позволил обломкам сухих и пористых, как гипс, костей просыпаться меж пальцев. Как символично — тленность бытия и все такое… Следя за их падением, я параллельно скользнул взглядом вдоль изогнутой, почерневшей от времени рукояти, а затем и по тусклому металлу волнообразного лезвия, чье острие глубоко застряло в стыке меж двух каменных плит. Весьма необычный меч…
— Плось!!!
В голосе призрака, вынырнувшего в полуметре от моей правой ноги, прорвались истерические нотки. Так ведь и голос сорвать можно… А безголосое привидение — это звучит так же нелепо, как и безголосый певец. И ведь звучит! Не верите мне? Послушайте любой хит‑парад. По всем каналам они звучат, и имя им — легион. Почему? Это вопрос не ко мне, а к Вельзевулу — повелителю мух и продюсерам.
— Плось!!! — Либо желая сократить путь, либо надеясь таким способом застать меня врасплох и повторить свой давешний подвиг, либо по каким‑то своим, недоступным постороннему пониманию причинам, а может, просто отвыкнув перемещаться иначе, но беззубый призрак решил пройти перекрытие крыши насквозь, не утруждаясь топтанием по ступеням. Высунувшись по пояс, он, отбросив в сторону топор, протянул ко мне руки с длинными и грязными ногтями. — Не смей тлохать! Оно мое!!! — Я вздрогнул от неожиданности, но быстро взял себя в руки и вспомнил, с какой целью вошел в башню во второй раз. И искать не нужно, зверь сам на ловца выбежал.
— Буду бить, — честно предупредил я его о своих намерениях, для придания значимости словам опустив руку на рукоять меча. Знать бы еще, как воплотить сию угрозу в жизнь. Кибернетическая конечность самостоятельно приняла решение и сжала пальцы, вслед за этим онемев.
— Пло… Ой! — Тянущееся ко мне своими руками привидение внезапно преломилось в поясе. Едва я отдернул ногу, как его перекошенное то ли болью, то ли ненавистью лицо гулко ударилось о камень в том месте, где сохранился отпечаток босой ноги. Бом! Волнами всколыхнулась вековая пыль, расходясь кругами и медленно сползая по покатой крыше. Призрак изумленно крякнул и замер, являя взору шевелящиеся уши да белесый круг плеши, проеденной молью среди нечесаных косм.
— Что это с ним? — высунув из кармана свое синее лицо, поинтересовался джинн.
— Зацепился, — неуверенно предположил я. — Наверное…
— Чем?! — с полным на то основанием изумился житель серебряного сосуда, разведя руки.
Удержавшись от озвучивания рвущегося на язык ответа, я лишь пожал плечами. Тем более что предположение чисто гипотетическое, не имеющее под собой никаких оснований.
— Вах! Чудные вершатся дела на свете.
— В темноте еще чуднее… — буркнул я.
Уперев ладони в плиты крыши, призрак вернул телу вертикальное, с небольшим креном в моем направлении, положение.
— Плось! — Из беззубого рта вместе с криком вырвалось облачко пыли. — Кх!
Джинн принял этот крик на свой счет и поспешно нырнул в сосуд, бросив напоследок реплику:
— Пробочку вставь…
— Какую пробку? Куда ее вставлять? — Я задумался над советом джинна, не отрывая взгляда от призрака, пытающегося выбраться из плиты, в которой застряла нижняя половина его тела. — Такого способа борьбы со страшилами я не знаю.
— Мою пробку, — донесся из кувшина умноженный гулким эхом ответ. — На место…
— Так я ее проглотил.
— Зачем?! — В вопросе джинна звенело неподдельное изумление. — Ею же голод не утолишь.
Ответить я ему не успел, поскольку в этот самый момент призрак изменил тактику, и мне стало не до разговоров.
Дотянувшись до брошенного топора, неправильное привидение со скрежетом подтянуло его к себе.
От этого звука у меня разом заныли коренные зубы и непроизвольно дернулась кибернетическая рука.
«Иллюзорные топоры не скользят по камню со звуковым сопровождением, они делают это совершенно беззвучно. Ай!» — возопило шестое чувство, подбрасывая меня вверх.
Широкое лезвие со свистом рассекло воздух в нескольких сантиметрах ниже моей пятки и со звоном отскочило от крыши, выбив сноп искр.
«Безумный мир!» — панически заверещал страх в моей душе.
— Месь мой, — заявил призрак, поднимая топор над головой.
— Да он мне не нужен. Оставь его себе…
При всем своем желании не имея возможности отпустить меч, я рванул его на себя, одновременно вскинув свободную руку в направляющем знаке навстречу качнувшемуся в замахе лезвию топора, и бросил заклинание «зевок Кроноса».
Отдача, которой просто не должно быть, отбросила меня назад. Я упал на спину, удерживая в руках вызволенный из каменного плена клинок и медленно соскальзывая к краю крыши. А поскольку архитекторы не озаботились внесением в проект ограждений, то и к двум с лишним десяткам метров свободного полета.
— Э‑э… — Вместо того чтобы замедлить движение, завязнув в измененном «зевком» до состояния кисельной вязкости воздухе, призрак стремительно, но совершенно бесшумно провалился вниз. Увлекаемый им топор, не встретив сопротивления, прошел сквозь каменную плиту вслед за беззубым хозяином.
Перевернувшись на живот, я остановил смертельно опасное скольжение, уперев острие меча в одну из множества пересекающих каменные плиты трещин.
Ба‑бах! Парой этажей ниже что‑то с грохотом обрушилось на пол. Плюх!
Сверху меня кто‑то окатил ушатом холодной воды. В самом прямом смысле. Вода была довольно прохладной и весьма мерзко пахнущей, словно ее зачерпнули из застоявшегося пруда.
Из кармана тотчас донеслись протестующие крики джинна, взывающего к всемилостивейшему Аллаху за справедливой карой злобному вредителю.
Происходящие в этом месте странности не укладывались в мое сознание и поэтому пугали.
«Оно мне надо?» Не обнаружив злоумышленника с ушатом, я однозначно отрицательно ответил на возникший вопрос и галопом, перепрыгивая через две ступени, рванул прочь из башни, в которой водится самое неправильное во всей Вселенной привидение. Лишь меч прихватил как законный трофей и компенсацию за моральный ущерб. Да и пожелай я его бросить, разве своевольный протез меня послушает? Теперь‑то я понимаю значение выражения «руки загребущие». Еще хорошо, что у меня она одна такая. Клептоманка кибернетическая! Теперь до ветру сходить и то боязно.
— Ваур? — При моем шумном появлении Тихон навострил ушки, с опаской рассматривая принесенный мною меч. Он‑то полагал, что я отправился на поиски пропитания. А зачем еще стоит куда‑то идти?
— Здесь призрак с топором не пробегал? — спросил я.
— В… р. — Разочарованно опустив голову, демон сорвал с ближайшего кустика вялый лист и принялся пережевывать его, не забывая сохранять соответствующее скорбной минуте выражение на хищной морде.
Принцесса мое появление встретила радостным всхрапом и, влажно блеснув карими глазами из‑под соломенной шляпки, стыдливо опустила их долу. Изящная деталь женского гардероба скользнула по ее покатому лбу и, зацепившись завязкой за рог, на манер слюнявчика повисла под подбородком.
Спохватившись, я поспешно одернул и запахнул пиджак, с опозданием вспомнив о цели своего визита в башню. Не до того было…
— Ничего подходящего не нашлось, — оправдываясь, сообщил я кобылице. — Поищем во дворце. — Возражений не последовало, если не принимать во внимание тяжелый стенающий вопль, донесшийся из наклонной башни. Но он лишь подтолкнул меня, заставив ускорить шаг. Едва ли неожиданное падение улучшило и без того мерзкий характер беззубого привидения, так что чем скорее мы удалимся от башни, к которой он прикован проклятием, запершим его между мирами живых и мертвых, тем больше вероятность, что покинем опасную зону без прощальной пакости с его стороны. И что из того, что его крики и хохот могут разноситься на всю округу? Смех уровень травматизма не повышает. А если верить древним эскулапам, то даже продлевает жизнь. «Ха‑ха, хи‑хи…» Надеюсь, мне это зачтется где надо и сами знаете кто накинет с полчасика.
— Куда направляем свои стопы? — спросил джинн, едва различимым облаком синего цвета выплыв из кармана. На этот раз он прикрыл свою ультрамариновую лысину узбекской тюбетейкой, украшенной пестрым орнаментом, похожим на чередование крестиков и ноликов, разделенных знаками равенства. — И зачем тебе меч?
— Дрова рубить, — буркнул я, раздраженный его склонностью задавать глупые вопросы.
— Выбрось, покуда не порезался, — посоветовал джинн. — А я тебе приятное сделаю…
— Нет! — признаюсь, несколько нервно отрезал я, примеряясь как можно дальше бросить сосуд, если его подневольный обитатель попытается воплотить свое предложение, с моей точки зрения больше похожее на угрозу, в жизнь. Его цвет, видать, такой неспроста…
— Ладно, — уступил джинн. — Оставь пока… Готов?
— К чему?
— Как «к чему»?
— К чему я должен быть готов?
— К изысканному наслаждению, всю глубину и трепетную нежность которого способны понять лишь редкие избранные, но приобщиться может любой желающий, способный открыться навстречу искристому потоку. Впусти его в себя, и он заполнит все твое существо до предела неведомыми ранее впечатле…
Почувствовав мое настроение, Тихон негромким, но доходчивым рычанием напомнил о своем присутствии. В отличие от меня демон не отличается сдержанностью в проявлении своих чувств. Особенно неприязни. Покусать‑то джинна он не сможет, а вот пустить на стружку кувшинчик — запросто.
— Так… я… это… — Стремительно укоротив шею, джинн почти полностью скрылся в кармане, лишь съехавшая на затылок тюбетейка да приплюснутое отворотом кармана лицо остались снаружи. — Ну одно, коротенькое…
— О чем ты вообще говоришь? — совершенно сбитый с толку, напрямую спросил я у джинна. Меня тревожит нехорошее предчувствие, а он тут с какими‑то намеками, предложениями, и бубнит… бубнит…
— О поэзии, — почти шепотом пояснил запуганный джинн. Тоже мне, «достойный» представитель клана лучших в мире убийц.
— При чем здесь поэзия?
— О! Поэзия — это величай…
— Стоп, стоп! Не нужно мне цитировать учебник литературы за третий класс.
— Не буду, — отчего‑то обидевшись, буркнул призрачный исполнитель желания. По одному на руки и согласно живой очереди. — Вот так всегда: грязным армейским сапогом по животрепещу…
— Ваур, — вертя головой по сторонам, походя обронил демон с Ваурии.
Принцесса‑единорог покосилась на него, но своего мнения не высказала, ограничившись демонстрацией презрительно оттопыренной нижней губы. Как же… манеры.
— Ты, кажется, стих хотел прочесть? — чувствуя угрызения совести за неправедные мысли в его отношении, поинтересовался я у поникшего головой джинна. Но тотчас спохватился и предупредил о лимите времени. Знаем мы их азиатское красноречие. — Только хорошее. В двух словах, но с глубоким смыслом
— Не мне судить, насколько оно хорошее…
— Давай. —Я поощрительно улыбнулся вдруг засмущавшемуся жителю сосуда.
— Но короткое, — заявил джинн, чем поднял свой рейтинг в моих глазах.
— Читай!
Откашлявшись, джинн нараспев прочел:
Океан. Высокие волны в своих руках сосуд серебряный несут 
В нем я один. Во всем един — и жертва, и палач, и божий суд. 
Но вот ногтем соскоблена печать, хлопок — свободе я безмерно рад. 
«Желаю, чтоб…» — раздался голос. Напомнил он —я, как и прежде, раб. 
— Обалдеть! — бросив взгляд на дворец, воскликнул я, до глубины души потрясенный открывшейся мне правдой. Похожей на наркотический бред, но…
— Тебе правда понравилось? — горделиво надулся джинн, сияя словно утреннее небо в сильный мороз.
— Такого не может быть! — Мой голос сорвался на крик. Не знаю, кому предназначался этот вопль одинокого путника на пустынных улицах, но он встряхнул психику, позволив вернуть веру в существование реальности.
— Ну уж… стих, конечно, хорош… но что уж так…
— Мы топчемся на месте, — отказываясь верить своим глазам, произношу я и, стремительно прыгнув вперед, изо всех сил бегу к равнодушно наблюдающим за моими стараниями барельефным лицам.
Полыхнув молнией, джинн исчез в своем сосуде, завязав за собой длинное горлышко узлом.
— Ваур! — Восприняв мои действия как приглашение к игре, Тихон бросается бежать вслед за мной. В несколько прыжков настигнув меня, демон вырывается вперед, повернув ко мне свою крупную голову со свешенным набок языком. Надеюсь, он не дразнится, а просто охлаждает тело.
Продолжаю сосредоточенно переставлять ноги, наблюдая, как проносятся подо мною истертые от времени каменные булыжники. Взгляд вперед — расстояние до дворца остается неизменным. Мелькнула шальная мысль, что это мстительный призрак башни, как говорится в народе, «водит» меня. Но, будь он даже господином руин, водить в пределах видимости конечной цели не под силу никому. НИКОМУ! Однозначно и безоговорочно невозможно, поскольку противоречит незыблемым основам мироздания. Это из разряда мифов про вечный двигатель. Хотя… Какой‑то остряк из службы образования в постскриптуме к разделу, посвященному доказательству невозможности его создания, написал следующее: «А все‑таки она вертится! Г.Галилей». Не мне спорить с этим утверждением, особенно учитывая наглядное попрание незыблемых твердынь современной науки.
— Все! — заявил я, обессиленно замерев на месте.
Скачущая следом принцесса Викториния, не успев остановиться, а может, демонстрируя норов, слегка поддала мне рогом немного ниже спины. Заставив сделать еще один прыжок. И где только силы взялись на побитие мирового рекорда по прыжкам с места в высоту и в длину одновременно.
— Ууу… ююю… — Одно лишь трепетное отношение к женскому полу удержало меня от того, чтобы высказать вслух свое мнение о некоторых здесь присутствующих венценосных особах. Да еще прикушенный до крови язык, ставший неповоротливым, словно одеревеневшим.
Чуть не плача от отчаяния, я тяжело опустился на пыльные, но теплые камни и, уткнув острие меча в стык между двух булыжников, прижался лбом к его холодному клинку. Попытался осмыслить происходящее, но мысли, черными нитями клубящиеся под черепной коробкой, при попытке ухватить их за хвост разлетаются во все стороны, дразня, но в руки не даваясь. А и ухватишь какую… так попадется же квелая и до того пасмурная, что еще тошнее на душе становится.
Прижавшись к моей ноге мохнатым боком, опустил на скрещенные лапы могучую нижнюю челюсть Тихон. И тяжело вздохнул, разделяя мое настроение.
С другой стороны зашла кобыла, но, заметив пятна грязи, презрительно вздернула губу и осталась стоять, недовольно пофыркивая. Если она надеялась таким способом намекнуть мне, что сидеть в присутствии стоящей на ногах дамы неприлично, а при особе императорского дома и вовсе недопустимо, то ее старания не пропали напрасно. Я вспомнил об этикете. Но попытки изменить свое положение не предпринял — так и остался сидеть рядом с переступавшей копытами принцессой Викторинией. И что странно, в связи с этим не испытал никаких угрызений совести. Видимо, дело в рогах и копытах. Как в каких? Ну не моих же?!
Если кто‑то или что‑то не хочет допускать меня к дворцу, пускай будет так. Не очень‑то мне и нужны их королевские кальсоны…
Вот сейчас отдохну чуток и пойду обратно, к башне. А пока рассмотрю трофей, с которым кибернетическая рука не желает расставаться.
Где‑то там, глубоко‑глубоко за налетом пацифистской цивилизованности, взращенной оружием дальнего действия, позволяющего не видеть результата нажатия на курок, в душе трепещет восхищение смертоносным волнообразным клинком, на ковку и заточку которого мастер затратил множество часов, доводя их до совершенства. Достав из внутреннего кармана галстук, принимаюсь натирать лезвие, возвращая ему блеск. С мечом на душе становится спокойнее. Хотя сама мысль об убийстве человека мне претит. Оговорюсь. За одним исключением, появившимся не так давно под напором инстинкта самосохранения. Но это особые обстоятельства. В остальном же насилие над живым существом — насилие над человеком в себе. Даже подготовка космического разведчика, дающая навыки владения смертоносным оружием, не прививает желания убивать и не вырабатывает безразличия к насилию. Готовность не значит стремление.
Зажатая в кибернетических пальцах рукоять достаточно длинная, чтобы меч можно было использовать как двуручный. Одной рукой такой железякой я в бою долго не помашу — выдохнусь. Впрочем, это предположение чисто гипотетическое — умелый противник мне такой возможности и не даст, учитывая уровень моего мастерства и отсутствие доспехов. Татуировка и коронка на зубе не в счет.
Крестообразная гарда слегка изогнута к рукояти, и по ее посеребренной поверхности в один ряд с каждой стороны белеют камушки. Какой‑либо практической цели они едва ли служат, разве что на них наложили наговор, а вот некоторую изюминку дизайну придают. Мои познания в драгоценных камнях минимальны. Знаю, что алмаз прозрачен, рубин красный, а изумруд зеленый. А вот белый…
Проведя по камушкам пальцем, я обнаружил, что один из них расшатался. Если подковырнуть…
— Что тут у нас? — Поднеся к глазам выпавший камушек, я смог его внимательно рассмотреть и понять, что ошибся относительно его происхождения. Не в глубине земных недр сформировался он. И даже если предположить невероятное и допустить, что извлекли его все же при помощи шахтерской кирки, то… остается только надеяться, что к местному дантисту я не попаду. Ибо на моей ладони лежит человеческий зуб — с целой эмалью и ровной белизной, словно с рекламы пасты для грызущих гранит (в каменоломнях, а не за партой) лунных бурундуков.
Вставив зуб на место — не бросать же? — я поднялся на ноги и направился к столь стремительно покинутой башне. Надеюсь, ее призрак не успел по мне соскучиться и не выйдет встречать с распростертыми объятиями и беззубой улыбкой.
— Хм… — Вспомнив призрака, я посмотрел на украшающие гарду меча зубы и задался вопросом: «Не его ли?»
В раздумьях на тему, спросить—не спросить (немного шекспировской глубины не помешает), я иду к покосившейся башне. Спустя минут десять прихожу к выводу, что не стоит, я затем еще минут пять шагаю без всякой мысли, с одним желанием, чтобы мне это только показалось. Для уверенности еще одна минута — контрольная. В голову со всей очевидностью пришло понимание, что результат моего движения нулевой. Расстояние до башни не изменилось.
До дворца тоже. Сорвавшиеся с языка слова повергли Тихона в тихий столбняк, видимо, он со своим богатым воображением представил то, о чем я сказал.
Обернувшись к принцессе, издавшей непонятный звук, я обнаружил ее лежащей вверх копытами в обморочном состоянии.
— Викториния…
В ответ ни звука, лишь дергается нижняя губа да трепещут ноздри.
— Виктори… Вика, очнись! — попросил я ее, растерявшись.
Как приводят в чувство кобылиц единорога? Знать хотя бы точно, как поступают в таких случаях с людьми, а то нет же, на обязательных курсах первой медицинской помощи подобной ситуации не рассматривали. По крайней мере в моем присутствии. Каюсь, доводилось прогуливать не только лекции, но и практические занятия. С положенной последующей их отработкой на благо родной академии. Ну там побелить‑покрасить…
Если же опираться на недостоверные источники: развлекательное кино и литературу, то вспоминаются два способа. Первый пропускаю сразу из‑за невозможности его применить — под рукой ни капли жидкости, если не считать той, что в организме. А воспользоваться ею как‑то не хочется. Можно, конечно, заставить себя, но… Что? Как вы такое могли подумать?! Только резать вены ради того, чтобы взбрызнуть кровью ей лицо — оно‑то, конечно, морда, но все же она дама, — это слишком. Остается испробовать второй способ, что я и осуществил.
— Ай! Ууу… — дуя на ушибленную ладонь, взвыл я.
А эта непарнокопытная наследница императорского двора лежит себе в отрубе и сопит спокойно.
Немного успокоившись, я оставил Викторинию подпирать копытами небо, а сам для очистки совести проверил неизведанные направления, принесшие вполне ожидаемый результат. Я прикован к центру площади. И что с того, что оков не видно? Так даже обиднее… Куда бы я ни шел, иду на месте. Вон и единорог лежит за спиной.
Остался один‑единственный шанс спастись.
— Помоги! — натирая и без того блестящие бока кувшина, взмолился я.
— Бу… ба… бу…
— Что?
— Ба… бу…
— Я тебя плохо слышу! — прокричал я и приложил ухо к завязанному узлом горлышку серебряной обители джинна.
Ответ показал, что Барков в среде поэтов не одинок.
— Ах так!
Пришло время воспользоваться опытом великих политиков. Совет «разделяй и властвуй» в данном случае неприменим, а вот более грубая его версия «наступай на горло и властвуй» может принести положительный конечный результат.
— Эй, Ибн, как там тебя, Хоттабыч, — нарочито грубо проорал я прямиком в погнутый зев горлышка. — Ты меня слышишь?
— …ди …пу.
— Ах вот ты как! — Спровоцировав хамством ответное хамство, словно бы получаешь моральное оправдание собственному поведению. Вот такая растяжимая штука людская совесть. — Вот возьму и переплавлю кувшинчик на монеты — по рукам пойдешь. Или муравьев в середину набросаю. Красных, злобных и кусачих. Нет. Отдам жестянщику, пускай урну сделает. Установлю на центральной площади — пускай прохожие окурки вонючие бросают. Э… Я охранника приставлю, а то, конечно, украдут. Или вот еще, оставлю здесь.
Выдохнувшись, я поставил сосуд на землю, а сам повернулся к нему спиной и опустился на снятую с рога Викторинии шляпку. Солома, конечно жестковата, но чирей на труднодоступном месте доставит куда больше неприятных минут, чем легкое покалывание.
«Что же мне делать?» — пульсирует в голове вопрос.
Мыслей много, идей тоже хватает, а вот способа убраться отсюда я не вижу. Но он должен быть, поскольку… Не может же такого быть, чтобы сюда пусть случайно, но не забредал кто‑нибудь. Не человек, так зверушка. И если отсюда нет выхода, то они должны остаться здесь. Хоть тушкой, хоть чучелом. А каменные плиты чисты. Нет, они, конечно, пыльные и грязные, но это не то.
Уловив краем глаза заклубившийся из торчащего вбок горлышка клок дыма, я сделал вид, что не заметил появления джинна.
Тихон же просто не обратил на него внимания. Он пребывал в состоянии задумчивой полудремы: дыхание медленное, крылья накрывают голову по самые ноздри, а хвост лениво скользит из стороны в сторону.
Принцессу на время можно не брать во внимание. Судя по раскатистому храпу, ее обморок плавно перетек в сон.
— И чего не уходишь? — холодно спрашивает джинн.
— Не хочу ничего твоего с собой брать… Немного подожду. Потом заткну твой кувшин пробкой и пойду себе.
— Так ты же ее проглотил — сам говорил.
— Вот поэтому и жду.
Джинн позеленел.
Хотя и не сразу, а по мере понимания…

ГЛАВА 8
Методом проб и ошибок

Если долго биться головой о стену, то в итоге это может стать смыслом твоей жизни
Таран (стенобитное орудие)

Если на первый взгляд из какого‑либо положения выхода нет, то нужно просто бросить второй, более внимательный. И желательно в несколько ином ракурсе, что позволит осветить возникшую проблему с другого бока. Лучше всего поставить ее с головы на ноги…
— Ваур? — Тихон бросил на меня удивленный взгляд и вернулся к разглядыванию джинна.
Раба сосуда от плотоядного демонического оскала трясло мелкой нервной дрожью, но он крепился и продолжал с деланным равнодушием следить за моими акробатическими номерами.
— Под этим углом тоже ничего не видно, — с присвистом произнес я вслух, перевернувшись из стойки на руках в нормальное положение любого прямоходящего существа и одернув полы пиджака.
Разминая затекшую кисть руки, я позволил легким насытить организм кислородом, а силе земного притяжения вернуть лицу натуральный, бледный вследствие редкого попадания солнечных лучей цвет. Вообще‑то я в довольно неплохой физической форме, и пройти десяток‑другой метров на руках для меня не проблема, по крайней мере, при силе тяжести, близкой к земной. А здесь она даже меньше, если ощущения меня не подводят. Но попробуйте проделать это с зажатым в руке мечом… Знаю‑знаю, я и сам сообразил бы его на время отложить. А вот кибернетический протез на мои уговоры и попытки воздействия как изнутри, так и извне ответил равнодушным игнорированием. В том плане, что даже пальчиком не пошевелил, дабы облегчить мне поиски выхода из затруднительного положения, в которое я не без его помощи попал.
— Главное — не терять надежды и не впадать в отчаяние, — проведя языком по пересохшим губам, посоветовал я сам себе. Вот только давать здравые советы (особенно задним числом) значительно легче, чем следовать им.
Бросив случайный взгляд в сторону джинна, я поспешно отвернулся. Но, смирив гордыню, присел на корточки перед погнутым сосудом.
— Э… джинн.
Задрав подбородок, ультрамариновый дух увеличился вдвое и холодно ответил:
— Я слушаю.
— Извини.
— Ты не меня обидел…
— А кого? — удивился я, оглянувшись по сторонам.
Принцесса вкушает дневной сон, Тихон изображает стороннего наблюдателя… Не призрака же башни он имеет в виду! Или у них, у призрачных духов, сильна видовая солидарность?
— Искусство!
— А…
— Искусство — это…
— Я знаю, что это такое, и даже знаю, что кинематограф является самой важной из его разновидностей, — несколько поспешно перебил я джинна, не желая выслушивать длинную и нудную лекцию на тему «Искусство во мне и я в искусстве». — И признаю его благотворное влияние на формирование личности, но…
— Тебе не понравился стих? — поник джинн. Как в прямом смысле — обвиснув на погнутом горлышке кувшина, словно капля воды на носике неплотно закрытого крана, — так и в переносном, выразившемся в потухшем взоре, в голосе, ставшем безжизненным, безликим.
— Не знаю, — честно признался я.
— Как так?
— Просто в тот миг я осознал, что мы угодили в ловушку, и…
— Так ты отвлекся и не проникся величием…
— Да‑да, — поспешно согласился я.
— Не переживай, — покровительственно похлопал меня по спине выросший до моих размеров джинн, и, решив добить благородством, предложил: — Это мой стих. Я отлично помню его и прочту еще раз.
— В более подходящей обстановке, — поспешил я внести контрпредложение, заметив, как джинн набирает в легкие побольше воздуха, дабы излить на меня рифмованную мудрость. — Сейчас мои мысли заняты поиском спасения и не смогут постичь всего э‑э‑э… понять всю у‑у‑у… короче, приобщиться и проникнуться шириной светлых горизонтов и глубиной мудрых мыслей.
— Ну ладно, — неуверенно согласился джинн.
Я же решил воспользоваться моментом и намекнуть на необходимость поисков удобного для приобщения к поэзии места. С сытым брюхом и бокалом светлого пива в руках — вот когда душа открыта прекрасному. Хотя это и вопрос вкуса. Некоторые предпочитают темные сорта.
— Перенесешь нас во дворец?
— Зачем?
— Может, там найдется подходящее место для чтения стихов…
— Да?
— Я не уверен, но ведь это же дворец.
— Да, наверное…
— Нужно попробовать, — подтолкнул я его.
— Что там пробовать, — отмахнулся джинн и, спохватившись, добавил: — А насчет пробки…
— Я ее верну, — заверил я его. — Честно. Вот только…
— Не нужно. Я уж лучше без нее обойдусь…
— Неудобно как‑то…
— Вы готовы ехать? — спросил джинн.
— На чем?
Раб серебряного сосуда для жидкости вместо ответа принялся шумно втягивать в себя воздух и, лишь когда достиг пятиметровой высоты, напомнил:
— Кувшин не забудь. — Проследив за тем, чтобы я надежно уместил кувшин в кармане, джинн довольно улыбнулся и одним движением бровей изменил свой облик.
Передо мной предстал огромный, по пояс обнаженный культурист явно выраженного африканского происхождения с носорожьей берцовой костью в проколотом носу и с опахалом в бугрящихся мышцами руках. Это очень странно смотрелось со стороны. Из лежащего в кармане сосуда через завязанное узлом горлышко тонкой струйкой вытекал дым. Стремительно утолщаясь, он незаметно переходил в короткую тунику, из которой торчало непропорционально раздутое в грудной клетке тело.
— Поехали! — смещаясь мне за спину, сказал джинн и взмахнул рукой.
Вторично поинтересоваться маркой транспортного средства я не успел.
Изображающий культуриста эфемерный дух подхватил меня и, подбросив вверх, размашисто припечатал опахалом пониже спины. Удар вышел звучный.
Подавившись собственным негодующим воплем, я стремительно полетел вперед. На миг мне даже показалось, что удастся‑таки достигнуть дворца, но тут неведомая сила ухватилась обеими руками за мои уши и рванула назад. Резиденция местного правителя начала удаляться столь же стремительно, как только что приближалась. Мимо пронесся Тихон. Я едва не задел его ногами. А миг спустя мелькнула и кобылица, скользящая по воздуху в каких‑то двух‑трех метрах от земли. Если демон нашел данный способ перемещения забавным — он даже пытался управлять полетом при помощи крыльев и ушей, — то непарнокопытное женского рода, безжалостно вырванное из сна, имело прямо противоположное мнение на этот счет. Благодаря стремительности движения я уловил лишь его далекие отголоски.
Услышав за спиной хохот, я обернулся. Покосившаяся башня стремительно приближалась. Рывок за уши — и вот уже я вновь лечу к дворцу.
Навстречу с равным промежутком пронеслись демон и единорог.
Помахав им рукой, я с огорчением констатировал, что и эта попытка оказалась безрезультатной. Еще бы и закруглить ее без потерь…
— Эй, джинн! Опусти меня.
— Нет, — донеслось из сосуда.
— Почему?
— Я дух бестелесный, мне сие не под силу. Демона своего попроси…
— А при чем здесь Тихон?
Но джинн проигнорировал вопрос, буркнув что‑то невразумительное о падении нравов, и на дальнейшие призывы не откликался.
Опять обиделся, что ли? Странный он какой‑то…
Проносясь мимо меня в десятый раз, Тихон даже не повернул головы. Да и мне, признаться, надоело носиться над площадью туда и обратно. Я чувствовал себя словно таракан, заснувший на маятнике метронома перед самой репетицией и вынужденный дожидаться ее окончания. Если раньше не стошнит или лапки не соскользнут. Мне в этом плане повезло — не нужно судорожно хвататься за скользкую металлическую поверхность.
Охрипший призрак башни замолк, потеряв интерес к развлечению.
Пролетев над площадью в двадцатый раз, я вспомнил самоуверенного джинна незлым, тихим словом. Незлым потому, что злых слов не бывает, эмоциональный оттенок им придает интонация произносящего его. А тихим — ну… какая‑никакая, но Викториния все же женщина, хотя в настоящий момент в это трудно поверить, и мне не хотелось давать ей повод усомниться в моем моральном облике. Я так часто напоминаю себе о ее настоящей сущности, поскольку сама она этого сделать не может.
«Интересно, что произойдет, если перевернуться вверх ногами и ухватиться за летящего навстречу Тихона? Прервет ли это движение? А как приземляться? Высота‑то метров десять будет, а соломки на каменные плиты некому подстелить… — опечалился я. — Может, попросить джинна?»
В этот момент играющая мною сила исчезла, словно по мановению волшебной палочки, без всяких намеков на инерцию и прочие законы мироздания. Только что я летел подобно парящей в восходящем воздушном потоке птице, и вот уже, на миг зависнув в воздухе, с воплем устремился вниз, на твердые, твердые камни, успев лишь отставить в сторону меч, чтобы случайно не сделать харакири или чего похуже, и удивившись нереальной плавности падения.
Бум‑с!
Перевернувшись на спину, я раскинул руки, радуясь чудесному приземлению.
Но торжество продлилось недолго. Лимит полета для демона и единорога истек с равными моему метражу показаниями на счетчиках.
— Ваур! — затребовал посадки Тихон. Откатиться в сторону я не успел.
— Ваур? — Демон лизнул меня в щеку, припечатав всей своей сотней килограммов.
Воспитанно игогокнув, сверху опустилась кобыла.
Тихон от неожиданности тявкнул, я же лишь выпучил глаза, поскольку воздуха для крика в легких не осталось, а вдохнуть мешал сдвоенный груз.
Высунувшийся из кармана джинн покраснел.
— Извращенцы! — заявил он, быстро увеличиваясь в объеме и снимая с меня единорога.
Тихон спрыгнул самостоятельно, да джинн и не особо спешил хватать его за загривок. Демон отряхнулся, расправил крылья и с сомнением осмотрелся, растерянно поводя оранжевыми глазами по сторонам.
— Извращенцы, — значительно тише повторил раб кувшина. — Устроили не поймешь что…
— А почему ты не помог раньше? — огрызнулся я, потирая отдавленное плечо.
— А ты не просил.
— Я не просил?
— Ты не просил, — заявил джинн.
— Я просил опустить меня на землю, а ты сослался на Тихона и отказал.
— Так ты в этом смысле…
— Что?
— То самое… — отмахнулся джинн и нырнул в сосуд, бросив напоследок: — Без нужды не беспокоить.
«Странный он, — в очередной раз подумал я. — То категорически отказывается от пробки, то намекает, что хотел бы ее поскорее получить… Можно подумать, я могу так уж сильно контролировать время своей нужды. Лучше отдам, пускай сам решает, что с ней дальше делать…»
Придя к определенному решению, я поднялся с камней, от которых тянуло холодом.
Под ногу что‑то попало, и я непроизвольно отфутболил это метров на пять.
Сверкнув в солнечных лучах, круглая пластина золотистого цвета со звоном покатилась по площади.
Прыгнув ей вслед, Тихон вернулся ко мне и продемонстрировал зажатый в зубах медальон. Лишь почесав демона за ухом, я смог получить его и внимательно рассмотреть. Гладкая, слегка выпуклая поверхность с рядом небольших углублений, происхождение которых, зная Тихона, я могу смело отнести к нескольким последним минутам. Медальон состоит из двух хорошо подогнанных одна к другой половинок, в едва различимый зазор между которыми не просунуть и кончик ножа. Даже заточенного до бритвенной остроты подарка валькирии Ольги. Можно, конечно, попробовать забить его туда…
Я отогнал детское желание как можно быстрее исследовать устройство любого попавшего в руки приспособления. Лет до десяти, если верить дневнику отца и семейным видеосъемкам, всякая игрушка сразу же после вручения бывала мною разобрана до основания, а уж после, при определенной доле везения, восстановлена до пригодного к играм состояния. Лишние детали складывались на будущее — вот подрасту, увлекусь механикой, там пригодится — в огромный пластиковый контейнер из‑под морозильной камеры. Короб этот и поныне ждет пробуждения во мне соответственной тяги на балконе, если серые ламеры не приспособили его содержимое под свои темные нужды. Что едва ли… Они предпочитают подземелья и бункеры. Появившаяся в результате нарушения запрета на оживление неодушевленных предметов оптическая радиомышь ухитрилась не только убежать от владельца, но и опровергнуть теорию стерильности искусственных созданий. Первый попавший в руки ученых серый ламер, как нарекли результат небывалого смешения живорожденной мыши с мышью пластиковой, оживленной магией, потряс весь мир. И если ученые опешили от способности природы загибать витки эволюции, то военные в одночасье поседели от ужаса.
Способное проникать почти в любое место, размножающееся с потрясающей скоростью существо, передающее по наследству способность управлять компьютерными системами, — это ночной кошмар любого генерала. Особо нервные рвали погоны и уходили в пассивные пацифисты. Эти, в отличие от активных борцов за мир во всем мире, не бросались с оружием в руках бороться против войн, а тихонечко расползались по дальним аграрным планетам, на которых человек с ружьем — это памятник первопроходцам, а не солдат с новейшим «плайзером‑13», то есть ручным плазменным пульсаром, и боевыми амулетами. Но тут в очередной раз госпожа Удача показала, на чьей она стороне. Серые ламеры столкнулись с тайно готовящим восстание против человечества прародителем терминаторов и победили. Причем без всяких мудрствований — просто пустив в ход зубы. Людям осталось только пожимать плечами и менять изгрызенную проводку и горелые блоки. Сколько в этой истории правды, а сколько ретуши политологов, оставим выяснять будущим историкам. Не выяснят — так придумают. Не впервой. На том стояли и стоять будут.
Внимательнейшим образом осмотрев медальон и не найдя скрытых кнопок и других видимых активаторов запорного механизма, который должен быть — уж очень легка золотистая находка, — я легонько сжал его в руке.
Сперва раздался отчетливый хруст. Мое лицо удивленно вытянулось. Подобное чувство, может статься, испытывал бабкин дедка, когда курочка‑ряба снесла не золотое, а простое (куриное) яичко, а он по привычке ухватил его всей пятерней.
— И что это было? — спросил я сам себя, осторожно разжимая пальцы.
Половинки медальона стремительно разошлись подобно створкам моллюска или женской пудренице, и мне в глаза ударил яркий свет вспышки, а в нос — приторный аромат благовоний.
Приглушенный хлопок оповестил мои уши о том, чего не в состоянии увидеть нокаутированные солнечным зайчиком глаза, — медальон закрылся.
— Апчхи! — раскатисто чихнул я, едва не разбив нос рукоятью меча, когда попытался прикрыть его ладонью кибернетической руки.
— Стоим и бдим!!! — мощно проревело многоголосие со всех сторон.
От неожиданности я взлетел ввысь, хотя левитацию не применял, поскольку не умел. Как говорится, рожденный ползать пользуется услугами «Аэрофлота».
— К‑кто з‑здесь? — Яростно моргая, я попытался разогнать настойчиво кружащиеся перед глазами цветные кляксы.
— Стоящие и бдящие! — последовал незамедлительный ответ.
Плотно, зажмурив глаза, я досчитал до десяти, надеясь, что никто не воспользуется моей временной беззащитностью. Раз, два…
Ни стука подошв о камень, ни звона оружия. Лишь мое хриплое дыхание и приглушенный звон в ушах. … три, четыре… Хлопок — и удивленное:
— Ваур?
… пять, шесть…
— Ваур! — В голосе Тихона появляются предостерегающие нотки.
… семь, восемь…
Снова хлопок, стук копыт и гневное ржание единорога.
… девять, десять.
Приоткрыв глаза, я обнаружил, что цель достигнута. Причем не одна. Мое зрение прояснилось и позволило не только рассмотреть «стоящих и бдящих», но и с большой вероятностью предположить, что я попал‑таки во дворец. Где еще может находиться трон?
Мы шли, шли… и, наконец, дошли. И что? Первый вопрос, пришедший на ум: «Не пора ли убегать?» — и следом, как приговор: «А дверей‑то и окон нету…»

ГЛАВА 9
Вокруг да около трона

Если долго мучиться и лишь потом получится, то диагноз очевиден — мазохист.
Маркиз де Сад об удовольствии

— Э‑э‑э… — На этом связные мысли закончились, и я захлопнул рот. Зубы клацнули, словно сработавший вхолостую капкан, и заныли, обиженные на то, что хитрый язык на этот раз успел‑таки спрятаться.
— Стоим и бдим! — мгновенно прореагировали на посторонний шум стражники, отсалютовав зажатыми в руках метлами, что как‑то не вязалось с мощными торсами и по‑кабаньи клыкастыми мордами.
Стоя плечом к плечу, они монолитной стеной ограждали трон, спинка которого, увенчанная короной, едва‑едва возвышалась над их головами, и местного правителя, восседающего на нем. Это если исходить из верности народной приметы относительно того, что «свято место пусто не бывает» и, значит, кто‑то да занимает его.
Джинн высунулся из кармана, окинул взором обстановку и изрек древнюю восточную мудрость, тайный смысл которой столь сильно завуалирован, что я теряюсь в догадках относительно того, каким боком она уместна в данной ситуации.
— Верблюд верблюда оплюет издалека.
— В смысле?
Вместо ответа он скрылся в своем сосуде‑вселенной, оставив меня перед извечной дилеммой: «Что делать?» — с провокационным намеком вместо четкой инструкции.
А тут еще и желудок напомнил о своих законных требованиях, воззвав к общественности громкой нотой протеста.
«Интересно, здесь гостей принято обедом кормить?» — мелькнула отнюдь не праздная мысль.
Тихон, негромко порыкивая, проводил тяжелым взглядом переместившуюся за мою спину кобылицу и последовал ее примеру, пристроившись у моей правой ноги.
Глубоко вздохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, я поприветствовал досточтимое общество со всей возможной почтительностью, на которую оказался способен в сложившихся обстоятельствах:
— Добрый день, привет и здрасьте!
— Кто, кто к нам пришел? — раздался из‑за спин стражников звонкий голос, сопровождаемый веселым перезвоном колокольчиков. — Весь в делах, весь в заботах, издергался, замаялся, вот и сморила усталость. Задремал я. А ну‑ка расступись, болваны!
Если стражники и услышали окрик, то ничем не выказали этого. Как стояли — ноги на ширине плеч, в руках у каждого древко дворницкого инвентаря с каменным выражением стойкости и бдительности на (условно назовем это лицами), так и остались стоять.
— Бунт! Мятеж!!! — заверещал скрытый спинами единоличный обладатель права сидеть на троне.
— Стоим и бдим! — рявкнули ему в ответ исполнительные вояки.
— Кто? Что?
Я на всякий случай убрал кибернетическую руку за спину. Обнаженный меч привлекает излишнее внимание и выглядит вызывающе.
— Ах да… — Бум‑с! Звон удара покатился под высокими сводами дворца. — Совсем запамятовал. Дела, заботы…
Правитель сбился на невнятное бормотание, перемежающееся вздохами и кряхтением.
— Ваур? — тихонько поинтересовался Тихон.
Я лишь растерянно пожал плечами. Что из всего этого выйдет, не берусь даже предположить.
Проворно перебирая короткими ручками и ножками, между расставленных ног близстоящего стражника ужом протиснулся одетый в черно‑белое клетчатое трико карлик.
Распрямившись, он резкими хлопками сбил с коленей пыль и, выдернув из‑за пояса шутовской колпак с маленькими серебряными колокольчиками на кончиках вислых то ли ушей, то ли рогов, натянул его на голову по самые брови.
— Я здесь самый главный, — сразу поставил точки над «i» карлик, продемонстрировав огромную золотую медаль, и представился: — Дурикбумбер Первый и Неповторимый. Для народа я просто МММ.
— Э‑э‑э… — неопределенно промычал я. «Как‑то непохоже на инициалы».
— Коротко и ясно. Правда?
— У‑у‑у… Что может быть короче и яснее слава из трех букв?
— А что это слово из трех букв означает, ты знаешь?
— Ну…
Есть вещи, которые легче показать, чем назвать. Воспитанному человеку по крайней мере. Не тыкать же мне в него пальцем? Невежливо и некрасиво получится. А имя у него такое, что и черт ногу сломит, но без пол‑литра наизусть не выучит.
— Объясню. — Не обращая особого внимания на мои неудачные потуги родить связную и корректную реплику, карлик продолжил церемонию представления, строя при этом гримасы и непрерывно дергая руками‑ногами. Если это не шок от моего вида, то у карлика что‑то с головой… — Первая «М» говорит о том, что я мужественный. Сомнений в этом нет?
Он требовательно задрал кверху острый подбородок и скрестил руки на груди, словно позируя чеканщику монетного двора.
Я отрицательно покачал головой, будучи при этом предельно искренним: женственности в нем точно не было. Вот нелепости… это да, этого просто завались. Но продемонстрированная золотая «шайба» вполне может быть действительно символом власти, да и надежда пообедать оставалась.
— Хвалю, — улыбнулся карлик. — Возьми с полки пряник.
— Где? — Я встал в стойку, словно гончая при виде зайца. Демон у моей ноги тоже подобрался. Уж значение этого‑то слова он улавливает подкоркой головного мозга.
— На полке.
— А полка где?
— Чего нет — того нет, — развел руками карлик, звякнув бубенцами.
Я с трудом сдержал разочарованный вздох и Тихона, который единственно возможным для себя способом вознамерился побороться за права человека и его братьев меньших и больших.
Завязав уши колпака под подбородком, беспечный шутник попытался достать нижней губой кончика носа.
К моему удивлению, ему это удалось.
Наградив себя бурными и продолжительными аплодисментами, поддержанными дружным «стоим и бдим», карлик вернул головному убору первозданный вид и обратился к прерванному рассказу о себе мужественном и еще двухразовом «М».
— Милосердный. Что значит, когда можно казнить и миловать, то хочу миловать и казнить. Милосердно, правда?
— Угу… — Я не стал спорить, хотя принципиальной разницы не рассмотрел, поскольку в детстве учил и арифметику: «От перемены мест слагаемых сумма не меняется», и биологию: «Хрен редьки не слаще».
Тихону затянувшийся процесс знакомства надоел, и он опустился на пол, терпеливо ожидая, когда же эти нелогичные с его точки зрения двуногие покончат с пустопорожними движениями языками и перейдут к трапезе. На Ваурии не утруждают себя излишними разговорами, да и со словарным запасом в одно общее, одно специальное мужское и два специальных женских слова не очень‑то поболтаешь. Трудно себе вообразить двух самок ваурийских демонов, мило болтающих часок‑другой ни о чем, словно добрые кумушки на Земле. Поэтому мы цари природы, а не они. Я имею в виду великую силу Слова как двигатель прогресса и стимулятор естественного отбора.
— Третья «М» — мудрый, — сообщил карлик, прижав к глазу разноцветного стекла монокль и зачем‑то оттопырив челюсть. — Спорить не будешь?
— Нет, — уверил я его.
— Правильно, — ободрил он и, сменив шутовской колпак на извлеченную из‑за пазухи корону, неведомо каким манером уместившуюся там, звонко хлопнул в ладоши.
— Стоим и бдим!
Перебросив метлы из одной руки в другую, при этом заставив их перевернуться взлохмаченной рабочей частью к потолку, стражи чеканно стукнули древками о каменный пол. Бум‑бум‑бум… — прокатилось вокруг трона, обогнув его по кругу и вернувшись туда, где зародилось. Частично стертые и щетинящиеся поломанными прутьями пучки, насаженные на отполированные до блеска древки навевают подозрения о совмещении должностей стражника и дворника, или как там называется подметальщик не двора, а дворца. Но слаженность движений и их доведенная до автоматизма четкость заставляют усомниться в возможности подобного времяпрепровождения. Хотя… трудотерапию, знаете ли, еще никто не отменял. Даже в «Уставе космических разведчиков» на месте предисловия стоят три великих изречения. «Великих» как по своей глубине, так и по авторству. «Плодиться, плодиться и еще раз плодиться… Мао Цзэдун». «Учиться, учиться и еще раз учиться… В. И. Ленин». «Работать, работать и еще раз работать… Рамсес II». Историческая последовательность обращена вспять, зато человеческая жизнь расписана по пунктам.
Протиснувшись между ног отработавших показательную программу стражников, Дурик… бум… бомбер какой‑то… — ох и дал же бог имечко! — вернулся на трон и скомандовал:
— Меня не беспокоить! Буду отдыхать.
— Стоим и бдим!
До последнего мгновения я продолжал подозревать в происходящем чью‑то неудачную шутку — веселится шут, ну и шут с ним, как говорится, — но теперь надежды на появление настоящего правителя, мудрого и величавого, растаяли вместе с мечтами о торжественном и поэтому сытном обеде в честь дорогого гостя — меня.
Вот ведь скряга!
Этот мир положительно начинал нравиться мне все меньше и меньше. Со всеми его непонятными воздействиями на магию, со своеобразным подходом местных правителей к проведению аудиенций. Они словно соревнуются один перед другим в оригинальности.
Сперва Викториния, с тем же количеством одежды на теле, что и в настоящий момент, совмещает прием меня и ванны. Пожалуй, наоборот: ванны и меня, если соблюдать очередность принятия. Но женщине многое можно простить, особенно вспомнив тот роскошный ужин, который она разделила со мной.
— Извини, кобылка, — расчувствовавшись, я погладил ее мокрый черный нос. Викториния довольно фыркнула и, гарцуя, прижалась крупом к моей спине. Мы с Тихоном одновременно заорали и оказались в воздухе.
— Стоим и бдим! — мгновенно отреагировали стражи. Остановив скольжение по пыльному полу, опровергнувшему догадку об использовании стражниками метел по прямому назначению, я перевернулся на бок, потирая ушибленные колени и стараясь держать меч за спиной. А то припаяют попытку правительственного переворота со всеми вытекающими из ее провала последствиями.
Викториния, обиженно прищурив глазки, перевела взгляд с меня на Тихона, с недоверием рассматривающего свой хвост, чудом уцелевший после знакомства с копытом императорской наследницы. Губки кобылицы мелко дрожали, в уголках глаз блестела влага. Только не это. Падающую в обморок кобылу я уже видел дважды, а обогатить свои знаниями еще и наблюдением за бьющейся в истерике ею же у меня желания нет. Знаю заранее, что это зрелище не для слабонервных.
Поспешно встав на ноги, я подошел к Викторинии и принес свои извинения, чем вызвал неподдельное изумление у Тихона. Эх, малыш, вот повзрослеешь, научишься говорить «фрук» и стойко переносить отказы на свои предложения заняться им, тогда и поймешь, что женщина может быть права даже тогда, когда логика утверждает обратное. И не ставьте их на противоположные чаши весов — они несоизмеримы. Без логики‑то человечество выживет… Как нет?! Ну так живет же.
Со стороны трона донеслось заливистое хихиканье, отчего‑то напомнившее мне злорадные смешки призрака из покосившейся башни. Может быть, они состоят в родстве? Семейное привидение и все такое… К примеру, жители Туманного Альбиона тоже питают слабость к преемственности поколений, почитая за хороший вкус иметь свое фамильное привидение, переходящее по наследству от отца к сыну.
— Досточтимый МММ, — почтительно обратился я к хихикающему правителю, предположив, что уменьшительно‑ласкательное «Дурик» может прозвучать недостаточно солидно, а полностью его имя я не помню. — Прошу простить меня за доставленное вам беспокойство. Не могли бы мы покинуть ваш дворец?
— Я вас не держу.
— Мы можем идти?
— Идите.
— Куда?
— Куда хотите, — хохотнув, разрешил мудрый и мужественный карлик.
Уяснив, что эскорта нам не выделят, я решил найти выход самостоятельно. «И желательно в направлении кухни», — подсказал пустой, если не считать пробки от джиннова кувшина, желудок.
Двигаясь вдоль стен, через каждые десять шагов щетинящихся ярко светящимися выступами, мы дважды обогнули трон по часовой стрелке, но даже намека на дверь не обнаружили. Лишь проложили хорошо заметную тропу среди девственных слоев пыли. И как они попадают в спальные покои? Или они не спят? Тогда понятно, почему здесь так «людно»…
Хочешь не хочешь, а пришлось возвращаться к трону.
— Не подскажете, — шепотом поинтересовался у стоящего как истукан стражника, — как выйти отсюда?
Минута тишины протекла с той же безликой посекундной монотонностью, что и миллионы до нее и миллиарды после.
Не подскажет, — понял я, когда мой вопрос остался безответным.
Интересно, персоналу психушек молоко за вредность положено? Я бы не отказался сейчас от литра‑другого.
Спокойно… Попытаемся найти другой подход.
— Уважаемый МММ!
С утомляющей настойчивостью за моим возгласом последовала минута тишины.
— Ау!!!
— Стоим и бдим! — для разнообразия дружно ответили стражники.
«Процесс пошел», — обрадовался я:
— Кто вы?
— Стоящие и бдящие.
Очень хорошо. Главное — разговорить, а там…
— И как стоите?
— Стоически.
— Как‑как? — опешил я.
— Стоя.
Чувствуя, что теряю нить разговора, тем не менее продолжил его:
— А бдите как?
— Бдительно.
— Как‑как?
Не дождавшись ответа, я почесал переносицу и плюнул на безнадежное занятие. Метко. Но страж не обратил на это внимания, и я не стал извиняться.
Что мы имеем? А имеем мы предположительно проблему с безвыходностью положения, в которое попали. Чтобы сказать об этом более уверенно, нужно проверить два варианта лазеек, которые мною не испробованы. Первый — уйти так же, как пришли. То есть воспользоваться магическим амулетом. Второй — попросить об услуге джинна. Но, вспоминая его предыдущую попытку… размажет по стенке словно таракана подошвой тапки.
Соображения личной безопасности перевесили прочие доводы, и я решил попытать счастья с медальоном.
— Была не была!
Собрав в кучу крохи решительности и комья отчаяния, я достал из кармана найденный Тихоном золотистый диск и легонько сжал его в руке
— Зажмурьте глазки.
Щелчок. Вспышка, ударившая по сетчатке даже сквозь опущенные веки
На этот раз я не стал спешить, а принялся считать до десяти, держа глаза плотно закрытыми.
На счете три по моим перепонкам ударил громогласный рев:
— Стоять! Бросать буду…

ГЛАВА 10
Громадный и настырный

Чем тише ночь, тем дальше слышны скрипы…
Примета влюбленных и воров

Если исходить из того факта, что в меня ничем не бросили, то можно считать прыжок на месте адекватной реакцией на категоричный приказ «Стоять!».
За время стремительного движения вверх и не менее стремительного вниз я успел не только распахнуть глаза во всю ширь, но и рассмотреть освещенного яркой луной обладателя громового голоса.
На него и смотреть‑то трудно, а уж описать словами и того сложнее. Для этого придется убаюкать разум, что, согласно наблюдению Франсиско Гойи, порождает чудовищ (Зачем тогда ученые?). Наверное, так могла бы выглядеть изуродованная вандалами скульптура первого олимпийца — метателя камня, если бы титаны победили в битве богов, а не наоборот, как случилось в действительности. Колосс семи‑восьми метров ростом, сгорбившийся под весом удерживаемого правой рукой на плече обросшего мхом каменного валуна весом под тонну, неподвижно стоит, загораживая собой большую часть покосившейся башни, и указывает на меня растопыренными пальцами левой. Словно Голиаф, поменявшийся ролью с Давидом. Вот только массивное тело покрыто не кожей, а камнеподобной шкурой.
На бугрящейся отвратительным наростом спине во все стороны торчат длинные костяные шипы. Чресла гиганта обернуты шкурой буйвола, а лысая трапециевидная башка покрыта веселенькой росписью под хохлому.
Приземлившись, я чувствительно стукнулся голыми пятками о каменные плиты. Подступивший к горлу горький комок, от удара сорвавшись, с противным звуком плюхнулся на дно пустого желудка.
— Платить надо, — проскрежетал великан, опровергнув устоявшееся мнение о том, что камни могут кричать лишь безмолвно. По крайней мере этот изъяснялся весьма и весьма громко.
— Я же просил меня не беспокоить! — Выскочив из кувшина, словно чертик из коробки с сюрпризом, джинн разом раздулся на полгоризонта. На голове чалма, в правой руке свиток, а в левой корабельный рупор, посредством которого он усилил свой и без того громкий голос. Поэты — они такие: тихие и скромные, но когда недюжинный талант, окрыленный вдохновением, рвется на бумагу, то лучше не становиться на его пути. Задавить не задавит, но потоптать может… А тут еще полнолуние.
— Платить на… — попытался удержать позиции великан. Но джинн не дал ему такой возможности, оборвав презрительно оброненным оскорблением:
— Хам!
Где‑то в глубине своей местами мелкой души я почувствовал удовольствие: будет знать, как на нас, маленьких, орать.
А джинн, как все творческие личности, уже разошелся не на шутку.
— Встречаются же такие невоспитанные тролли… Крикливый булыжник! Отбойный молоток тебе в… О чем это я? Ах да! Молоток в руки и в карьер. Бесчувственная каменюка! Питекантроп!
Последнего обвинения великан не вынес. Взревев, как входящий в атмосферу астероид, он ухватил сверхмощное оружие пролетариата двумя руками и, заведя за голову, со всей мочи швырнул в джинна.
— Мне пора, — буркнул джинн, исчезая в своей серебряной тюрьме едва ли не проворнее, чем вылетел из нее. — Бывайте…
То ли у обидчивого тролля с глазомером оказалось плохо, то ли удерживающее поле над площадью каким‑то образом искривило траекторию движения булыжника, но бросок явно вышел слабее, чем следовало. Недолет, как говорят в артиллерии. Не тратя времени на то, чтобы сформулировать свое мнение о происходящем, я с отчаянием утопающего сдавил в руке медальон.
— Давай!
— Ваур!
Рухнувший булыжник, выворотив несколько плит, продолжает стремительно надвигаться на меня, подпрыгивая и высекая искры.
Яркая вспышка безжалостно бьет по глазам.
— А‑а‑а!!!
— Стоим и бдим!
Выкрикнутые бодрыми голосами слова медленно, едва ли скорее восстанавливающегося зрения, просачиваются в скованный смертельным ужасом мозг. Но проходит довольно много времени, пока до меня доходит, что, собственно, это означает. Я во дворце.
— А‑а‑а!!!
Крик ужаса незаметно для постороннего слушателя сменяется воплем радости.
Сорвав голос, но не в силах сдержать бушующий в венах адреналин, я начал приплясывать.
— Ваур! — присоединился ко мне Тихон, виляя хвостом и тряся ушами, словно обыкновенный щенок.
Викториния тоже разделила общее торжество, гарцуя вокруг так, что мы только успевали отпрыгивать подальше от ее копыт и вихляющего крупа.
Опьяненные жизнью, мы прыгали, махали руками (в моем случае) и топали и дрыгали ногами (все вместе) в стиле канкан. И какое нам дело до безразличного молчания стражников, до едва слышимого из‑за толстых дворцовых стен рева обманутого в своих надеждах тролля, до невнятного бормотания местного правителя и нервного перезвона бубенцов его дурацкого колпака — мы, вопреки обстоятельствам, живы.
Лишь только первая волна радости схлынула, как тут же навалились проблемы. Желудок, за прошедший день не получивший ни грамма пищи, если не принимать за таковую проглоченную пробку, болезненно напомнил о своих насущных потребностях, дальнейшее игнорирование которых чревато язвой. Это если удастся прожить достаточно долго, чтобы начать расплачиваться за грехи молодости. А для этого нужно найти способ выбраться за пределы этого неправильного замка, где во дворце без окон и дверей стражниками, изображающими дворников, командует шут, корчащий из себя повелителя; где в покосившейся башне обитает противоречащее постулатам демонологии привидение; где открытая площадь является ловушкой с невидимыми, но надежными решетками. Как же мне надоело это место со всеми своими странностями и непонятностями!
Решив, что терять мне по большому счету нечего, я решительно приблизился к трону с твердым намерением получить ответы на свои вопросы.
— Стоим и бдим! — взмахнули метлами при моем приближении стражники.
Но это меня не остановило. Я, удерживая кибернетическую руку с зажатым в ней мечом демонстративно опущенной, левой попытался отстранить стоящего на пути здоровяка и, не встретив сопротивления, провалился сквозь него вперед — к подножию трона.
— Уйди прочь! — поджав ноги и выставив перед собой королевскую медаль, заверещал карлик. — Стража!
— Стоим и бдим!
— Призраки, — шепнул я и в подтверждение собственных слов проткнул пальцем грудь ближайшего охранника трона. — Они все призраки.
— Уйди‑уйди… — затрясся карлик, подрастерявший всю свою спесь.
— Не бойся, — попытался успокоить его.
— Отдай мне меч.
— Зачем? — опешил я.
— Отда‑а‑ай, — жалобно канючил шут, забравшийся на трон.
— Не могу, — честно ответил я.
Дался им этот меч. Кибернетическая рука вцепилась, не хочет и на миг выпустить рукоять из своих пальцев. Призрак из башни пытался завладеть им. Хотя может статься, что меч раньше принадлежал ему и он только хотел уберечь его. Теперь еще и этот…
— Я золота за него дам, — предложил карлик. — Много.
— Нет, — покачал я головой.
— По‑хорошему прошу — отдай!
— Зачем он тебе?
— Не твое дело, — отрезал шут и начал сползать с трона. — Пошли, покажу золото.
— Да не нужно оно мне, — отмахнулся я.
Хорошо, что больше никто этого не слышал, а то подумали бы, что дурацкий колпак не на ту голову надет.
Потянувший из кармана дымок показал, что уж одна‑то пара ушей не только услышала брошенную сгоряча фразу, но и сделала соответствующие выводы.
— Тоже мне, Раскольников, — прошипел мне на левое ухо джинн, полупрозрачным облачком опустившись на плечо. — Родную бабку за горсть сребреников замочить собирался, а теперь ему и сундук золота не нужен.
«Какую бабку? — про себя удивился я. — Какой Раскольников? И горсть сребреников — это сколько? Тринадцать? Столько же, сколько человек на сундук мертвеца… Совпадение или какой‑то тонкий намек? Если намек — то уж очень он тонок, не рассмотреть».
— Много золота, — облизнув губы длинным языком, карлик развел руки в стороны. — Бери сколько унесешь. В обмен на старый бесполезный ржавый меч.
— Нет, — решительно отказал я. — За бесполезный меч золотом не платят.
— Упустишь удачу, — прошипел на ухо джинн. — О неразумный сын дикого ишака.
— Тьфу‑тьфу! — От сглаза я сплюнул через левое плечо.
Что‑то свистнуло и со стуком ударилось о дно серебряного сосуда, погнутое горлышко которого чуть заметно выглядывает из моего бокового кармана.
— А хочешь же‑гули? — поинтересовался карлик Дурик… как‑то там дальше. — Представляешь, такой молодой, а уже на…
— Что‑что?
— Же‑гули, жемчужные гули, — охотно пояснил коротышка на троне. — Крупные такие гули черного жемчуга. Закажешь ожерелье — будешь носить на шее всем на зависть. Весь такой из себя… привлекательный.
— Может, мне еще бикини и топ из латекса надеть?
— И на них золота отсыплю, — расщедрился карлик, ласково называемый в народе МММ. — Давай меч.
— Не продается, — категорично ответил я.
— Можешь подарить, — последовало незамедлительное предложение.
— Не могу.
— А поменять?
— Нет. Нет. И еще раз нет! И закруглим на этом торг. Он неуместен. Лучше проводи меня из замка.
— Нет.
— Это почему?
— А зачем мне это? — пожал плечами Мужественный, Милосердный и Мудрый.
Быстро же у него испуг прошел.
— Не зачем, а для чего, — изобразив кривую ухмылку, поправил я его.
— Для чего?
А подбородок‑то задрожал…
— Чтобы я наконец‑то убрался отсюда. И тебе спокойнее. Вон подметальщиков, бдительно стоящих вокруг трона, строить на раз‑два будешь.
— Надоело, — признался карлик. — Тупые они.
— Этого у них не отнять, — согласился я. — Так покажешь?
— Решил посмотреть на золотишко? — обрадовался МММ. — Пошли.
— Ты мне выход покажи… — Карлик лишь развел руками:
— Не могу.
— Что тебе мешает?
— Его отсутствие, — буркнул из кармана джинн. И процитировал: — Оставь надежду всяк сюда входящий.
— Должен быть хоть какой‑то выход… — не поверил я.
— Должен, — согласился карлик.
— А как тебе обед приносят, не говоря уж про завтрак и ужин?
— Никак. Да и незачем.
Этот ответ мне совсем не понравился. Может, карлику и незачем, а мой организм привык регулярно получать свою порцию пиши, будь то корабельный порцион, псевдодомашний набор быстрого приготовления или купленный в забегаловке биг‑жряк с обезжиренной, обесцвеченной и лишенной калорий колой.
— Выход должен быть, — заявил я. — Поскольку есть вход.
— Отсюда выхода нет, — возразил карлик. — Разве что решишь помирать на свежем воздухе — тогда прошу на площадь. Опять‑таки чистоту поддерживать нужно. А меч здесь оставь.
— В наследники метишь?
— О тебе беспокоюсь. Чтобы, значит, тяжесть не тягал понапрасну.
— Эх, МММ‑МММ, последнее норовишь отобрать? Я уж и так без последних штанов остался…
— Я тебе золото предлагал, же‑гули и вообще…
— Исходя из того, — невесело улыбнулся я, — что на сто процентов уверен: оно тебе же в итоге и останется.
— Как ты такое мог про меня подумать?! — возмутился карлик, размахивая символом власти.
— А разве нет? Если нет — извини.
Сорвав дурацкий колпак, карлик вывернул его наизнанку,  обнажив малиновую в белый горошек подкладку. Жалобно звякнувшие бубенцы исчезли внутри, им на смену появились пушистые комочки белого меха.
— Стань там! — Я не стал спорить и, пройдя сквозь ряд бдительных бестелесных стражей, стал на указанное место. Тотчас рядом пристроились Викториния и Тихон. Кобыла единорога грустно посмотрела на меня и замерла по левую руку. Демон вауркнул и прижался теплым колючим боком с другой стороны.
— Не подсматривай! — распорядился МММ, видимо, позабыв, что за плотным, хотя и бесплотным кольцом охраны рассмотреть что‑либо нереально. По крайней мере, без мощного вентилятора или прибора ночного видения. Как известно, все призрачные субстанции ненавидят сквозняк — он их попросту сдувает, а из‑за одинаковой с окружающей средой температуры тела приемники инфракрасного излучения их не различают. Но у меня нет ни того, ни другого, посему волей‑неволей выполняю наказ карлика. Поскольку банальное подсматривание в щелку мне не по душе, а впрочем…
Без часов трудно объективно воспринимать реальное течение времени во время пассивного ожидания, поэтому с одинаковой вероятностью желание приблизиться и одним глазком посмотреть сквозь стражей с метлами могло возникнуть через десять‑пятнадцать минут или же спустя час с лишним. Чувства склоняются ко второму предположению: ноги затекли, мозги плавятся от непрерывного потока жалоб со стороны пустого желудка, изможденного тела и мечущейся от безысходности души, еще и пробка исподволь напоминает непреложную истину: «Долг платежом красен». Разум же… но когда мы к нему особо прислушиваемся?
— Эй, джинн! — Я постучал ногтем по серебряному боку кувшина.
— Недельку я потерплю, — раздалось изнутри.
— Почему неделю? — растерялся я.
— Столько человек живет без воды и пищи, — охотно пояснил раб сосуда. — Новый хозяин ценить будет, не в пример некоторым, молодым да наглым.
Я не нашелся что ему ответить. С одной стороны, меня грызла обида, а с другой — угрызения совести. Он, конечно, хорош — ишаком обозвал и вообще… но и я переборщил, мягко выражаясь.
— Э‑э‑э… джинн…
Но мой благородный порыв оказался безжалостно пресечен в самом зародыше.
— И раз! — донесся пронзительно высокий голос карлика.
— Стоим и бдим! — слаженно гаркнули стражи. Их метлы, взлетев, совершили полный оборот и замерли.
— И два!
Треск, хруст и стон дрожащего под ногами камня.
Трон, стремительно взмыв ввысь, завис в нескольких метрах над полом. Царский амулет, поднятый карликом над головой, мерно пульсируя, бросает сквозь охватившие его пальцы яркие сполохи розового света. Обстановка мгновенно приобрела нереальную окраску и налет колдовской таинственности. Если бы не нелепая раскраска и вооружение стражей да выпученные глазки МММ, происходящее казалось бы величественным.
— И три! — воскликнул карлик и принялся размахивать пламенеющим символом из стороны в сторону, словно веселящийся малыш флажком на демонстрации в честь Первого мая. В детстве я ошибочно полагал, что этот день посвящен Чингачгуку — первому во всем среди индейцев племени майя, недаром же его еще называют Большим Змеем, и что конкистадоры ему в лице всех краснокожих отомстили за подсунутое Еве и Адаму яблочко. Подрос — поумнел, что отобразилось в избавлении от одних, но в приобретении других заблуждений.
От сполохов зарябило в глазах, и к горлу подступил комок горькой и вязкой слюны. Сглотнув, я часто‑часто заморгал, стараясь удержать наворачивающиеся на глаза слезы.
А карлик тем временем закончил отсчет и перешел непосредственно к основной процедуре: оглашению заклинания. «Вербальное колдовство», — предположил я, исходя из резкого возрастания нестабильности магической энергии, перетекающей в карлика из окружающего его пространства, и соразмерности движения и вспышек медальона с произносимыми речитативом словами.
Ветер!
Неба повелитель. Летишь ты над землей…
Легкость дай.
Гром!
Молнии метатель. Караешь из небес…
Силы дай.
Дурикбумбер!
Медальона властитель. Беру я легкость. У ног моих небо… Беру я силу. Дрожит под ходою моею земля…
Я Дурикбумбер. Я Ветер. Я Гром.
Задрожал воздух в дворцовой зале, засвистело, заухало под высоким потолком. От стен потянуло леденящим сквозняком.
Зябко поежившись, я инстинктивно попытался плотнее запахнуть пиджак, что с практической точки зрения бесполезно. От кобылы, частично закрывающей меня от потока ледяного воздуха, и то больше пользы.
Над головой громыхнуло. Заметался раскатистый, многоголосый грохот от стены к стене, множась в ограниченном пространстве. Натужно застонал вырванный из дремы камень древней кладки, словно побитый кариесом зуб от удара стоматологического молоточка. Брр…
Подняв над головой метлы, закружились вокруг своей оси стражники. Все быстрее и быстрее… Словно маленькие танцовщицы из бабушкиной музыкальной шкатулки, у которой лопнула пружина завода. Мелодия оборвалась, а они все кружатся и кружатся, понимая, что это их последний и одновременно самый нелепый танец.
Отбрасываемые медальоном блики приобрели нестерпимо болезненную для глаз яркость, словно нарочно укрывая от посторонних взоров происходящее на троне действо.
Карлик больше не читал заклинание, а монотонно, на одной ноте тянул протяжный то ли стон, то ли вой, порождая неприятный холодок в желудке, которому и без того сегодня досталось… или, если говорить о пище, вернее будет сказать — не досталось и крохи.
Странно, но даже в этот момент мысли о еде, посетившие меня, с легкостью отвлекли на себя львиную долю внимания.
— Единороги — они лишь внешне как лошади, — задумчиво пробормотала темная половина моего второго «я» (согласно некоторым религиозным течениям именуемая дьяволом‑искусителем), — или в махане <Махана — здесь: колбаса из конины. — Примеч. автора. > тоже одинаковы?
— О чем ты?! — ужаснулась светлая половина второго «я» (из тех же источников — ангел‑хранитель). — Она девушка, будущая императрица.
— Да так… ни о чем. И, кстати, я сторонник всеобщего равенства.
— Отдай меч! — выкрикнул карлик, вернув мое сознание из астральных сфер в реальный мир.
Под сводами залы раскатисто громыхнуло. Со стен и потолка посыпалась вековая пыль.
Струящиеся вокруг парящего трона потоки воздуха потемнели, наполняясь мутной серостью. Несколько мгновений — и карлика укутала непроницаемая мгла, из которой с мерной периодичностью вырываются кроваво‑красные сполохи, со смачным хрустом отпечатывавшиеся на стенах и начинавшие самостоятельное существование блуждающими огоньками. Их движения упорядоченны, но непонятны — словно лазерные эффекты современных дискотек. Из тех — ну, вы знаете, — под которые переоснастили конверсионные ООТы — орбитальные огневые точки. Километровая окружность, накрытая сферическим силовым куполом, по поверхности которого бегают лазеры самонаведения, меняя цвет и интенсивность свечения в зависимости от угла соприкосновения с защитным полем. Боевого вооружения на ООТах нет. Впрочем, в кухонных разговорах иногда всплывает идея сохранения их боеспособности на случай непредвиденных ситуаций. Дескать, военные, как всегда, играют в секретность и перестраховываются, и вооружение на самом‑то деле не демонтировано, а просто спрятано в напичканных электроникой недрах.
— Отдай‑ии… — Крик Дурика переходит в свист.
Настойчивость, с какой висящий в воздухе МММ пытается убедить меня расстаться с мечом, начинает раздражать. И, что уж тут греха таить, пугать.
Нервно сглотнув, я озираюсь по сторонам и нащупываю пальцами золоченую поверхность перемещающего из дворца на площадь и обратно медальона. Лишь тот факт, что оставленный на площади тролль может ожидать нашего возвращения, удерживает от ухода из дворца по‑английски — не прощаясь.
Не выдержав выпавших на его долю испытаний, раскололся и разлетелся мелкими осколками трон. Последние, отлетев на незначительное удаление, включились в общий хоровод. Воздушный столб, обтекающий карлика, начал стремительно менять форму, поглощая танцующих вокруг него стражников и за счет их энергии ускоряя свое вращение. Несколько пронзительно коротких мгновений, и вот… в центре тронной залы, завывая, как стая саранчи в день Страшного суда, крутится‑вертится, выписывая восьмерки сузившимся до толщины заточенного карандаша основанием, воронкообразный смерч. Как и его прародитель, он незначительного размера, но непомерно раздутого самомнения о величии своих трех «М».
Со свистом, в котором при большом желании можно услышать отзвуки требования провести смену владельца зажатого в моем протезе меча, смерч‑карлик начинает движение в моем направлении, кривляясь в ломаном танце.
В ответ на мое нажатие крышка медальона с легким, щелчком открылась. Яркая вспышка слепящего белого света. Но я ожидал ее и успел не только зажмуриться, но и прикрыть глаза лезвием меча.
Мягко толкнувшаяся в пятки каменная плита оповестила о прибытии.
Уходя из‑под возможного обстрела — кто знает предел терпения тролля? — я, не успев даже открыть глаза, бросился бежать влево, вопреки здравому смыслу оглашая окрестности призывами:
— Тихон! Вики! Ко мне! Быст…
Бум! Я налетел на колонну, противоестественным образом возникшую у меня на пути. Она оставалась незамеченной до столкновения из‑за того, что голова была повернута назад в желании убедиться, что демон и единорог последовали моему призыву. В результате я оказался на земле. Оп!
Гневно зарычал демон, заржал единорог.
Потирая ушибленное плечо, я со злостью испепелил взглядом корявую, волосатую поверхность колонны, прервавшей мой стремительный бег. Странная она какая‑то… Рядом еще одна. Такая же… корявая и волосатая. Нехорошее предчувствие холодит сердце. Медленно, словно при покадровом просмотре, поднял голову вверх.
Застывший взгляд выпученных глаз, в которых отражается предрассветный багрянец, и занесенный надо мной каменный валун. Судя по выщербленным бороздам на его поверхности, тот самый, который давеча едва не вкатал меня и моих четвероногих спутников в площадные плиты. Теперь у него все шансы исправить упущение… став могильной плитой.
«Сожми медальон!!!» — пронзительная, словно электрический разряд, мысль.
Дрогнувшие пальцы соскользнули с гладкой металлической поверхности, золоченый диск упал вниз и, подпрыгивая и звеня, покатился прочь. Мелодичный звон подобен прощальной песне.
Губы тролля со скрипом растянулись в гримасе, и из‑за них донесся весьма громкий шепот:
— Плати или умри. — Ответить ему я не успел.
Страшный грохот сотрясает землю. Сквозь разверзшийся в монолите дворцового свода проем среди летящих во все стороны обломков появился карлик‑смерч, несколько подросший за последнее время…
— Ооотдааайии… — слышится сквозь свист.
— Вауррр! — расправив крылья, ощерил клыки Тихон.
— Иго… — начала было рогатая кобылица, но оборвав ноту протеста в самом начале, в благородном обмороке завалилась на бок, разметав во все стороны густую гриву и изогнув длинную шею.
Не только на меня произвело потрясающее впечатление появление Дурика, хотя я и не исключал такой возможности; тролль от неожиданности едва не выронил камень, занесенный над моей головой дамокловым мечом, что означало бы конец моей жизни. Пока он пребывал в растерянности, вызванной появлением неучтенного фактора, смерч, не тратя времени понапрасну, ринулся ко мне.
Вздохнув, я расправил плечи и поднял меч.
— Сначала заплати, — с непонятной интонацией произнес тролль.
Можно подумать, мне сейчас до него! Лучше бы пошел и свой булыжник в белую полоску выкрасил…
До сегодняшнего дня смерч мне доводилось видеть лишь в программе новостей, а уж о возможности превращения в него человека я и предположить не мог, так что методов борьбы с ним не знаю даже теоретически. На всякий случай ударил поочередно «экзорцизмом» и «стрелой Перуна». Развеять вертящиеся вокруг карлика магические силы не удалось, смерч лишь на миг задержался, чтобы громко и раскатисто чихнуть. После столь начхательского отношения к базовому заклинанию на магическом противостоянии можно поставить крест. В том смысле, что лишь праведник с крестом имеет шанс добиться иного — положительного результата. По непонятным мне причинам заклинания не срабатывают. Ну в самом деле: нельзя же считать удавшимся бросок «стрелы», если вместо молнии, которая должна сорваться с кончиков прижатых друг к дружке указательного и среднего пальцев в направлении завывающего смерча полетела раскручивающаяся спираль ядовито‑зеленого серпантина. Словно массовик‑затейник какой‑то, а не серьезный маг‑косморазведчик.
Приблизившийся смерч изогнулся знаком вопроса, нависая надо мной:
— Ооотдааайии…
Воздушные потоки взъерошили кудри на моей голове, уши заложило от резко возросшего давления.
— На! — Я протянул меч карлику, обратившемуся смерчем.
Но мой пораженческий выкрик кибернетическая конечность превратила в боевой клич, одним движением кисти заставив стальной клинок со свистом выписать в воздухе восьмерку. От неожиданности покачнувшись, я невольно ткнул острием меча в землю. Сталь обиженно зазвенела. Громыхнула молния, и в клубах дыма на каменные плиты рухнул карлик.
— Не понял! — простонал он, ощупывая себя.
Если это наконец‑то сработало изгоняющее заклинание «экзорцизм», то последующие полчаса мне лучше держать руку отставленной и с направленными в противоположном от меня направлении пальцами. Кто его знает, когда шандарахнет молнией?
Со стороны наклонной башни раздался торжествующий хохот:
— Ха‑ха! Попаись!!! Ууу… Волье…
И беззубый призрак в меховых шкурах, размахивая топором, гигантскими скачками устремился к нам.
— Давненько слышно не было, — пробормотал я, в который раз поднимая меч.
Викториния осторожно приоткрыла один глаз и, придя к определенному решению, сознательно осталась лежать в глубоком обмороке.
Тролль похрустел позвонками и почесал шишковатый лоб о поверхность удерживаемого валуна. Это ж какая силища?!
Карлик, истерически взвизгнув при виде спешащего ко мне призрака, подпрыгнул, превращаясь в смерч.
— Убью! — Призрак, размахивая топором, приближался неумолимо, словно рок.
«За что, спрашивается? Что им всем от меня нужно?»

ГЛАВА 11
Ухожу не попрощавшись

«Памперсы» воюют против «хаггисов», а им бы объединиться против производителей презервативов…
Совет зрителя

В одной группе три существа и в другой — тоже три. С арифметической точки зрения между группами можно и более того — нужно поставить знак равенства. Ага, сейчас… Огромный тролль, пусть карликовый, но все же смерч и неправильное привидение без зубов, зато с огромным и временами даже очень материальным топором — это с одной стороны. С другой же — обморочная принцесса в облике единорога, Тихон и я. Если и есть здесь равенство, то лишь согласно переписи населения и перед Богом. Они превосходят нас силой даже больше, чем я их в умении работать с компьютером, а это не только включить‑выключить его и запустить тетрис…
Увернувшись от стремительно рванувшего на меня смерча, я мечом попытался блокировать размашистый удар привидения. Беспрепятственно сверкнувшее лезвие увлекло меня за собой, и я непроизвольно шагнул сквозь призрака, почувствовав на миг неприятный холодок. Даже не почувствовал — почуял. К тому моменту когда я, восстановив равновесие, обернулся, призрак со смерчем вовсю мутузили друг дружку, не обращая ни малейшего внимания на совершеннейшую бессмысленность данного занятия. Топор летал из стороны в сторону призрачной тенью, неспособный потревожить воздушные струи, но упертый в своем желании сделать сказку былью призрак упорно продолжал им размахивать. Порывы ветра — руки беснующегося смерча — треплют беззубое привидение, деформируя его тело, но отбросить или раздуть не могут — они имеют ограниченный радиус действия.
— Ваур! — взревел Тихон, спущенной пружиной бросаясь на тролля. Он целил ему в горло, как того требовали врожденные бойцовские инстинкты, но силы земного притяжения никто не отменял, и он ухватил за то, до чего допрыгнул.
Тролль взревел и замахнулся своим пролетарским оружием.
Оставшегося времени мне хватило лишь на то, чтобы вскинуть на него взгляд.
Выглянувшее из‑за горизонта солнышко пылающим сиянием отразилось в выпученных глазах тролля, заставив меня попятиться от жара бушующей в них ярости.
Нога запнулась за предательский неровный стык каменных плит, и я упал, копчиком ощутив их твердость.
А удар все не нанесен…
С недоуменным ворчанием ваурийский демон тоже упал на землю, вертя по сторонам рогатой башкой и сплевывая набившийся в пасть мех.
Валун, поднятый над головой тролля, был неподвижен.
Расширившимися глазами я смотрел на отражающиеся в зрачках гиганта кроваво‑красные серповидные полукружья солнца. Зрение периферийно улавливало сошедшихся в поединке не за страх, а за совесть призрака и карлика, но пока их внимание было направлено не на мою особу, я просто игнорировал их, надеясь, что они поступят так же… и чем дольше, тем лучше.
Тролль по‑прежнему удерживал камень над головой. Что несказанно радовало. Может, он, как динозавры, не различает неподвижные предметы?
Затаив дыхание, я неподвижно сидел на холодных плитах, надеясь, что у тролля не устанут руки и он не упустит свое оружие на землю, просто чтобы передохнуть. И что с того, что он не увидит меня? После того как камень упадет, меня не смогут увидеть и другие.
Медленно текли мгновения в борьбе с собственным страхом, все настойчивее щекочущим пятки.
«Так дольше продолжаться не может», — понял я спустя час. И, вскочив на ноги, бросился бежать вправо.
Огромный булыжник с прежней неумолимостью нависал над тем местом, где я до этого находился. Если тролль и заметил мои маневры, то никак этого не показал.
Боясь поверить удаче, я подбежал к развалившейся вверх копытами Викторинии и привел ее в чувство бесцеремонным шлепком по крупу, с укором произнеся:
— Нашла время прохлаждаться, лежебока!
Она протестующее заржала, но вскочила как ошпаренная, всем своим скорбным видом являя старание смириться с моим неджентльменским поведением, но отнюдь не готовность его простить.
— Вай‑вай‑вай! — высунувшись из кувшина и осмотревшись, всплеснул руками джинн. — Зачем ты всех их разозлил?
— Я?!
— Ну не я же…
— Они сами, — искренне признался я.
— Бедная тетя, — вздохнул эфемерный дух.
— Какая тетя? При чем тут тетя?
— Здравствуйте. Неужели все позабыл?.. Ваша тетя.
— Почему бедная? — спросил я с дрожью в голосе, боясь поверить своей догадке, чтобы не спугнуть очень редко за последнее время посещавшую меня госпожу Удачу.
— Теперь мне понятно, — пояснил джинн, — ее желание убить племянничка. Не удивлюсь даже, если собственными руками. У тебя к этому призвание.
— К чему? — Склонившись над сверкающим кругляшом, я осторожно поднял его.
— О человеческая простота! Ты еще спрашиваешь… Кого тут пытаются убить все подряд через несколько минут знакомства?
— Ты‑то не пытался.
— Пока нет.
— Вот оставлю тебя здесь…
— Мы уходим?! — совершенно другим тоном воскликнул джинн. — Но ведь вернемся?
— Зачем?
— За золотом!!!
— Может быть… Тихон!
Демон вопросительно вауркнул и подбежал ко мне за разъяснениями. Странное поведение противника смутило его, повергнув в столбняк.
— Лучше спрячься в свой кувшин, — посоветовал я джинну и добавил для остальных: — Закройте глаза
— Это еще за… — начал джинн. — Ой!
Опустив выполнивший свою миссию медальон в карман, откуда доносятся стенания временно ослепшего джинна (а я предупреждал…), я обозрел разрушения, причиненные смерчем опустевшей тронной зале. Один за другим появились демон и единорог.
— За мной!
Демон тотчас прижался твердым боком ко мне слева, а единорог, продолжая кривить губы, пристроился по правую руку.
В сопровождении звонкого хлопка в центре залы возник неподвижный тролль.
Не задерживаясь более, мы плечом к плечу и почти нога в ногу вышли из дворца через пролом в стене, оставленный спешившим карликом, временно принявшим облик стихийного бедствия. Наикратчайший путь из замка, со всеми его строениями‑ловушками, агрессивными обитателями и отсутствием даже крохи съестного, пролегает через площадь — мимо сошедшихся в яростном противоборстве призрака и смерча, на которых сработавший медальон почему‑то не оказал никакого воздействия. Может, из‑за разделяющего нас расстояния, может, из‑за иллюзорности их тел. Беззубое привидение и Дурик, не зная страха и не ведая усталости, обмениваются ударами и не обращают ни малейшего внимания на их безрезультатность. Видимо, они так давно грезили об этом мгновении, что уже важен не конечный результат, а сам процесс.
— Нет, мы легких путей не искали, — негромко произнес я расхожее изречение разного рода героев и дураков, первые из которых к концу избранного пути часто‑густо становятся безвестными, а вторые — первыми. Но мои намерения куда более приземленны и прагматичны: мне подвиг не нужен — покоя мне дайте. Желательно после сытной трапезы…
Пробираясь узкой и извилистой улочкой, пролегающей параллельно заколдованной площади (если исходить из космических масштабов), мы наткнулись на выбивающийся из однородной массы казарменного типа строений деревянный сруб. Доносившиеся с площади неистовые завывания ветра и картавые выкрики указывали на то, что призрак с карликом заняты выяснением давних обид и, следовательно, им не до нас. Что очень даже хорошо, поскольку изображенный на вывеске у входа в сруб поджариваемый на вертеле бык весьма красноречив, чего не скажешь о замысловатых каракулях, в этих краях, видимо, принимаемых за буквы.
Покосившись на закрепленный с правой стороны от входа комплект рыцарских доспехов, я решительно толкнул дверь. Она даже не шелохнулась.
— Закрыто, что ли?
Викториния лишь фыркнула, брезгливо понюхала густой куст неизвестного лично мне — я же не ботаник — растения, пестрящего бледно‑розовыми цветочками, и осуждающе посмотрела на меня. Можно подумать, я виноват в том, что нас не встретили здесь с подобающей их высочеству помпой, которая неизменно заканчивается роскошной трапезой в честь, так сказать, и по случаю…
— Поищу овса, — пообещал я ей. Кобыла недовольно мотнула головой.
— Пшеницы? Ячменя?
— Иггиииот!
Ее ржания я постарался не понять, но обнаженные зубы навели на мысль, что при всем сходстве с лошадью единорог все же нечто иное. Зачем травоядному животному клыки?
— Мяса? — желая утвердиться в своей догадке, поинтересовался я.
— Ваур? — навострил ушки Тихон.
А Викториния энергично закивала головой.
Не тратя более времени, я уперся плечом в дверь и приналег. Кажется, она немного поддалась. Усилил натиск, но… безрезультатно.
Отойдя на два шага, я несколько раз глубоко вздохнул, насыщая кровь адреналином, и с молодецким «Э‑э‑эх!» попытался выбить дверь плечом.
Строение задрожало, со стен посыпалась пыль, труха и детали рыцарского облачения. Но дверь устояла перед моим натиском. Еще и дала сдачи, отбросив меня прочь.
С трудом сдерживая крик от резкой боли в ушибленном плече, я поднялся из пыли и с ненавистью глянул на дверь. Она словно желая поиздеваться, со скрипом приоткрылась. Наружу…
Тихон, внимательно принюхиваясь, поддел ее рогом и, распахнув во всю ширь, вошел внутрь.
Проклиная собственную глупость, я последовал за ним.
Что за варварский мир? Прошло всего два дня с момента, как я оказался здесь, а уже пытаюсь решить проблему не умом, а силой — с наскока. Хожу почти голый, с мечом, небритым лицом и взлохмаченными волосами… Деградируя такими темпами, я, пожалуй, скоро начну питаться сырым мясом, забыв о назначении огня.
Обстановка сруба подтвердила мою догадку, возникшую при виде изображения на вывеске. Это трактир. Или, если будет угодно, кабак, чайхана, бистро и прочее, прочее… Короче, место, где накормят любого, способного оплатить удовлетворение своих насущных потребностей.
Обозревая пустые столы и полки, я не к месту вспомнил краткий курс выживания в криминогенных условиях для детей, начинающийся с того, что бабка поскребла по сусекам и слепила колобок, который не что иное, как сферической формы хлебец. Это уже после стало известно, что попавшие в муку различные добавки под воздействием высокой температуры вызвали генетические мутации, способствовавшие выращиванию искусственного организма вне пробирки. Вышел этакий бесполый, неопределенного возраста и без намека на расовую принадлежность индивидуум, с которым легко отождествить себя любому ребенку. Но мне этот курс вспомнился не как обучающий самому надежному способу самозащиты — бегству, просто он напомнил мне о том, что стоит поискать пищу по укромным местам.
Зайдя за стойку, я внимательно обследовал все шкафчики, обнаружив пару флегматично пытающихся продлить тараканий род насекомых, сточенный до половины нож с расколотой ручкой и связку ржавых ключей. Взял их, хотя, судя по отсутствию следов вандализма, все вывезли владельцы, а не грабители. И, значит, шансов отыскать что‑либо полезное почти нет. Тем не менее я добросовестно обследовал второй этаж и чердачное помещение, что при их удручающей пустоте не заняло много времени.
Злой, голодный, вдобавок еще и перепачканный пылью с головы до ног, я спустился вниз, где меня ожидали демон и единорог.
Суда по выражению их морд (не в обиду Викторинии будь сказано), этот замок не вызывал симпатии не только у меня.
Обследовав несколько соседних домов, удручающих абсолютной пустотой, я осознал бесполезность подобного времяпрепровождения.
Со стороны площади по‑прежнему доносились звуки поединка, но кто знает, сколько он продлится. Нужно уходить из замка, пока не поздно.
Поймав очередной игривый взгляд кобылы, я решил задержаться у таверны на несколько минут:
— Надеюсь, размер подойдет…
Сорвав со стены остатки рыцарского доспеха, я с сожалением обнаружил некомплект. Декоратор не позаботился о целостности композиции, выбросив за ненадобностью задние детали облачения.
— Н‑да… — разочарованно протянул я, но делать было нечего.
Первым делом я примерил нагрудную кирасу. Размер подходящий, но вот отсутствие застежек или завязок поставило меня в тупик. Как‑то же эта конструкция должна крепиться на теле? Люди‑то дикие, но не настолько же, чтобы каждый раз при надевании сковывать переднюю и заднюю пластины между собой. Или выражение «закованный в броню» имеет прямое значение? А как же они их снимали?
Отложив кирасу, я поднял металлическую конструкцию, назначение которой на первый взгляд определить невозможно. Часть усеченного конуса с волнообразной нижней гранью. Попытался вспомнить, где она находилась, когда доспех пребывал в собранном положении, но оставалось лишь с запозданием пожалеть о собственной поспешности. Нужно было снимать по одной детали и тут же прилаживать. Все же тренировочные доспехи для спаррингов несколько иные, а в боевых условиях защитные функции выполняют силовые скафандры. Для земных условий дороговато, но выживаемость среди солдат оправдывает эти затраты.
Руки справились с тем, перед чем спасовало образное мышление. Покрутив таинственную деталь так и этак, я продел в нее голову, опустив выемками на плечи. Вышел милый такой бронированный «сопливчик». Может, он называется как‑то иначе, поскольку предназначен защищать шею от более опасных предметов, чем яблочный сок или жидкая манная кашка, но при необходимости и с этим справится.
С перчатками все понятно. Кольчужное основание с продольными накладными пластинами на наружной части пальцев. Несколько великоваты для меня, но если поддеть под них кожаные или вязаные, то будет в самый раз. Против ожидания, кибернетическая рука послушно разжала пальцы и позволила надеть на себя перчатку. Сжав и разжав кулак несколько раз подряд, я уверился в восстановлении контроля над кибернетической конечностью. Что же это такое с ней происходит?
Накладные пластины для рук и ног я сложил поверх кирасы, намереваясь прихватить с собой. Как только найду подходящий кусок кожи, из которой смогу нарезать прочных ремешков, то облачусь и в них. Туда же положил гульфик — выпуклую треугольную пластину с кольцом на одном углу и пластинчатыми цепочками на двух других.
Затянув поверх пиджака широкий, бронированный прямоугольными пластинами пояс с кольчужным передником до самых колен, я поежился от прикосновения холодного металла, но привередничать не стал. Потерплю.
Меч легко вошел в кольцо на поясе, но без ножен носить его в таком положении опасно — запросто можно поранить ноги. Ладно, пока побудет в руках.
Осталось примерить шлем. Что я незамедлительно и проделал. С натугой подняв заржавевший лицевой щиток — личина с выгравированными и выложенными блестящей проволокой карикатурными чертами оскаленной львиной пасти, — я поднял шлем над головой и осторожно опустил его на плечи. Непривычно, да и тяжеловато ко всему прочему.
Выбравшийся на свет божий струйкой ультрамаринового дыма джинн некоторое время пристально разглядывал меня, затем попросил:
— Лицо закрой. — Я не стал спорить и опустил забрало. Мир стремительно сузился до узкой полоски прорези. И если обозревать то, что лежит перед тобой, еще как‑то получается, то уследить, на что ступают ноги, невозможно.
— Теперь врагам лучше не попадаться на твоем пути, — категорично заявил джинн.
С чего это так возросла моя котировка в его глазах?
— Почему?
— Умрут, — просто ответил раб сосуда. И добавил, развеяв мои величественные иллюзии: — Со смеху.
У меня возникло желание оставить его здесь, посреди безлюдной улицы, в замке, населенном беззубыми привидениями (уж одно‑то точно обитает поблизости) и подвластном правителю с необузданным характером и повадками природного катаклизма. Но… в сути вопроса он прав. Вид у меня, мягко говоря, нелепый до смешного. Грязный и помятый долгополый пиджак с оттопыренными карманами подпоясан металлическим поясом с длинным передником, а на голове массивный шлем. И все.
Достав из кармана золотистый медальон, я повертел его в пальцах и осторожно повесил на торчащий из бревна гвоздь, на котором ранее висели доспехи. Носить его с собой слишком опасно: нажал случайно и… Здравствуй, дворец! Давненько не бывали среди твоих руин.
— Все. Уходим, — игнорируя хихикающего джинна, скомандовал я. И, подняв сложенный на нагрудную пластину кирасы рыцарский металлолом, направился к воротам, ведущим прочь из этого замка. — До темноты нужно уйти как можно дальше. А еще найти ночлег и пищу. И одежду.
— Трубку кальяна, сладострастную гурию, — принялся загибать пальцы обитатель кувшина, паря рядом.
— Будь ты настоящим джинном, — ответил я, — это было бы осуществимо, но…
Обидевшись, джинн скрылся в кувшине, вместо того чтобы, доказывая свою состоятельность как магического исполнителя любых желаний, предоставить мне все вышеперечисленное.
Остается положиться на себя и своих спутников.
Как после нашего пришествия ворота самостоятельно захлопнулись, так к приходу тролля никто и не побеспокоился о том, чтобы их открыть. А опосля и не нужно уж было: уцелевшая створка ворот совершенно не мешает свободному передвижению. А отсутствующая ее товарка темнеет рядом грудой пригодных лишь для топки печи щепок. Выйдя за пределы замка, я снял шлем и опустил его поверх некомплектного доспеха и меча. С наслаждением вдохнул полной грудью свежий воздух, до хруста в костях потягиваясь на солнышке. Хорошо‑то как…
— Вауррр! — оскалив клыки, напрягся Тихон.
Вздрогнув, я принялся озираться по сторонам.
Зашелестев листвой, из кроны ближайшего дерева высунулась заросшая густой порослью морда и, продемонстрировав последствия пущенного на самотек кариеса, произнесла:
— Добы‑ы‑ыча. — Это он о ком?
С глухим стуком, словно перезрелые груши, на землю с деревьев посыпались один за другим разбойники. Извиняюсь за поспешность суждений, но видели бы вы их морды… Бандюги проворно окружили нас, демонстрируя долголетний опыт и острые ножи и топоры.
— Добыча!
Кажется, это обо мне… Достали!

ГЛАВА 12
Не самый плохой способ пережить женский гнев

Разбойник должен сидеть!
Глеб Жеглов

…на дереве,
Соловей‑разбойник

— Отдавай золото! — выкрикнул из‑за спин соучастников намечающегося преступления одноногий разбойник с зеленой повязкой на лбу и пристроенной под костыль перевернутой вверх ногами рогатиной.
— К‑какое золото?
— Золотое, — пояснил он мне. — Быстро гони его мне!
— У меня его нет, — честно признался я. — Ни грамма.
— Спрятал?
— Где?
— Вот ты и скажи мне — где?
— Да нет у меня золота!
— Почему?! — возмутился атаман разбойников.
— Поскольку сами мы не местные… — начал объяснять я.
— Брешешь!
Тоже мне, Станиславский.
— …второй день ни крохи во рту не было…
— Может, вас еще и накормить?
— Будем благодарны, — искренне пообещал я. Бандит скривился, словно я предложил ему опохмелиться французскими духами.
Остальные, неторопливо переминаясь с ноги на ногу, обернулись к атаману за инструктажем.
— Может, его того… ножом по горлу, камень на ноги и повесить на сук?
— Ну‑ну… с этим полегче, — деланно возмутился я, поняв, что живым меня отпускать не собираются, и посему начал тянуть время, придуриваясь и выжидая благоприятного случая, чтобы схватить меч.
Бандитов семеро, сосчитал я. Будем исходить из того, что на деревьях их соратников больше нет. Если отвлечь на себя атамана с рогатиной и тех троих, что с топорами, то Тихон без проблем управится с остальными. С ножом против демона не очень‑то повоюешь. На Викторинию надежды особой нет — судя по мутному взгляду, она выжидает удобного случая, чтобы… Мне тоже хотелось бы верить, что она намеревается сражаться с преступниками своим длинным и острым рогом, но, увы… в ее планы входит изображение приличествующего даме благородного происхождения в опасной ситуации обморока.
— Давай золото… или драгоценности!
— А хотите, я вам сказку расскажу и покажу? — предложил я, вспомнив про спрятанный в кармане козырный туз. Главное, чтобы хватило времени его извлечь и активизировать.
— Билли, — обернувшись к атаману, один из разбойников ткнул в моем направлении толстым как сосиска пальцем, — да он никак юродивый.
— А вот сейчас, если золотишко сам добровольно не отдаст, мы и проверим это, — решил одноногий бандюга. — Кровь пустим и поглядим, зеленая она или как?
— Пущай расскажет сказку, — просительно обратился к атаману самый молодой разбойник с пушистой порослью на лице, пронзительно‑голубыми глазами и тщедушным телосложением. — Ну, папаня‑а‑а… пущай скажет.
— Кровь пустить завсегда успеем, — по непродолжительном размышлении порешил атаман, доставая из кармана небольшую табакерку. Осторожно открыв ее, он ногтем большого пальца зачерпнул порцию белоснежной пудры, захлопнув крышку, сунул палец в ноздрю и шумно втянул в себя вместе с воздухом порошок. Затем раскатисто чихнул и, утирая навернувшиеся на глаза слезы, осипшим голосом прокаркал: — Трепись, сказочник…
— Значит, так, — начал я. — В дремучем‑дремучем лесу, где живут невиданные звери да птицы…
— В эльфийском урочище, что ль? — перебил меня атаманский отпрыск.
— Точно, в эльфийском, — подтвердил приземистый мордоворот, обухом топора почесав себе спину. — Эти всех пришлых мочат насмерть, вот и поведать о тамошнем зверье некому.
— Брехня! — возразил мужик с мясницким тесаком. — Бабские бредни! Эльфов нет…
— А правда, что эльфы на деревьях обитают, словно белки какие? — доверчиво хлопая глазами, поинтересовался наследник бандитского босса, игнорируя доводы предыдущего оратора.
— Сказки все это… — протянул неказистого вида грабитель. — Давай резать.
Обиженно замолчав — не люблю, когда меня перебивают, — я громко кашлянул, прочищая горло.
— Папаня, чего он здесь раскомандовался? — спросил криминальный отпрыск.
— Так я ничего… так сказал, просто, — попятился нетерпеливый грабитель.
Атаман повторно приложился к табакерке, припудрив вторую ноздрю.
Все замерли, ожидая его решения.
— Чтой‑то ты, сказочник, приумолк? Аль наговорился… Нет? Тогда сказывай детинушке моему интересное да увлекательное повествование.
— Значит, так, — начал я, лихорадочно соображая, какую бы сказку скормить атаманскому недорослю, чтобы логично подвести к необходимым мне действиям. — Представьте себе, началась история эта в дремучих лесах…
— Ага, — закивал атаманов сын, плотно зажмурив глаза и оттопырив нижнюю губу. — Представил.
— Тамошние деревья такие высокие, что не всякая птица до середины ствола долетит.
— А орел? — приоткрыв один глаз, уточнил малолетний любитель сказок с дурной наследственностью по отцовской линии. По матери не скажу… Хотя и есть такое желание.
— Орел долетит, — согласился я. — А самый главный среди них, орлиный король, даже свил гнездо на макушке самого высокого среди деревьев. Сидя в этом гнезде, его царица любовалась облаками, проплывающими далеко внизу.
— Да… Если плюнуть, так, поди, и не долетит до земли?
— Чего не знаю — того не знаю, а брехать не буду. И вот однажды полетел орел вниз, изловил огромного‑преогромного зайца, ухватил когтями за уши и понес в гнездо. Долго летел, совсем выбился из сил, но едва достиг нижних веток. Вздохнул, но делать нечего — нужно лететь дальше, и он из последних сил замахал крыльями.
Сцепив руки большими пальцами, я зашевелил остальными, изображая птицу.
— Летел… летел… нет мочи двигаться дальше. Уж больно тяжела добыча.
— А чего ж не съел на земле?
— Так его за зайцем послали, — пояснил я.
— Кто ж его пошлет, он же король?!
— Орлица его послала, зайчатины захотелось, — нашелся я.
— Тогда да, — согласился недоросль, потирая лоб. — Бывало, маманя кочергой как… — На кислых мордах бандитов появились едва заметные ухмылки. Видимо, нрав супруги их атамана известен всем.
— Присел он на ветку передохнуть. — Изображая соответствующие телодвижения, которые со стороны выглядели нелепо, словно танец умирающего лебедя в исполнении осьминога, я локтем двинул находящийся в кармане кувшин и резко вскинул указательный палец вверх. — Во‑о‑он на такой высоте.
Глаза всех присутствующих разбойников послушно обратились вверх. Лишь атаман остался стоять неподвижно, слишком глубоко погруженный в наркотические видения. Выплывший на мой зов джинн быстро оценил ситуацию и проворно спрятался, пропищав:
— Ой, душегубы!
«Волшебной помощи не будет», — понял я. Викториния озадаченно повела ушами, словно прислушиваясь к чему‑то.
— И не разглядишь, — предвосхищая недовольство разбойников, заявил я. — Так высоко находилась та ветвь.
— И правда высоко, — согласился атаманов отпрыск, достав из‑за пазухи ломоть вяленого мяса, и нагло, бесцеремонно и… и… невоспитанно запустил в него зубы.
Я, Викториния и Тихон шумно сглотнули, давясь слюной. А этот малолетний хам, если не сказать больше, чавкая и причмокивая, распорядился:
— Рассказывай, чего там дальше‑то было.
— Делай, чего велят, — обухом топора попытался подбодрить меня один из разбойников.
Кибернетическая рука дернулась ему навстречу, сжалась на топорище и с хрустом его преломила.
Опешивший разбойник проворно отскочил, с недоумением вертя уцелевшей половиной рукояти:
— Ты это чего удумал?
Викториния дернула меня за рукав и тряхнула гривой.
— Говори‑говори… — пробубнил атаман и вновь ушел в себя.
— Слышишь, чего папаня велит? — прикрикнул малолетний разбойник, нацеливая на меня нож.
Зря он это затеял… Будь моя воля, все завершилось бы без крови. Поскольку ее джинн боится… Превратил бы в лягушек или комаров. Эти укусят, так и прихлопнуть несложно… десятерых одной рукой.
Мелькнув рыжей молнией, Тихон сбил паренька с ног, ударив лапами в грудь и сжав челюсти на руке с ножом. Глухой треск потонул в диком, пронзительном вопле, согнавшем всех ворон с ближайших деревьев. Только бы этот крик не отвлек внимание беззубого призрака и смерча‑карлика от их поединка.
Я, хорошо зная характер моего демона, предугадал его поступок и поэтому наклонился к мечу почти одновременно с его прыжком, надеясь вооружиться до того, как разбойники всей гурьбой бросятся на нас. Но поскользнулся на банановой кожуре (какой вандал ее здесь бросил?) и попытался удержаться на ногах, размахивая руками не хуже ветряной мельницы. Только ветряк не вертолет — летать не может. И я растянулся на сложенных кучей деталях рыцарского доспеха, ощутив на собственных ребрах прочность шлема.
— Ай! У‑у‑у…
Викториния испуганно попятилась, а поскольку зеркала заднего обзора у единорогов не предусмотрено, то о присутствии пары бандитов за своей спиной она вспомнила лишь в тот момент, когда их вопли гармонично влились в завывания атаманского отпрыска. Вздрогнув, кобыла отпрыгнула в сторону, задев крупом очередную жертву. Бородатый здоровяк удивленно крякнул, отлетая в сторону со значительным начальным ускорением. Принцесса растерянно обернулась.
Приподнявшись на локтях, я с трудом перевел дыхание. Больно‑то как!
Оставшиеся на ногах разбойники, сбросив оцепенение, зашевелились, угрожающе подняв оружие, но теряясь из‑за отсутствия координирующих приказов. Двукратно приложившийся к табакерке одноногий атаман, по самые уши погрузившись в нирвану, на происходящее совершенно не реагировал, если не считать реакцией глуповатую улыбку, игравшую на его губах, или нервный тик правого века.
Продолжая пятиться от верещавшего дурным голосом отрока, Викториния едва не совершила наезд на очередного бандита.
— Куда прешь, безмозглая скотина? — заорал тот, пырнув ее ножом. — Пошла прочь!
— Иго‑го! — Подпрыгнув, кобыла что было сил лягнула его одновременно обоими задними копытами.
Я не видел, куда пришелся удар, но скорость полета грабителя и сила удара его тела о ствол дерева, прервавшего полет, подтвердили предположение о более чем точном его попадании.
Схватившись за рукоять меча, я вскочил на ноги и бросился на помощь раненой принцессе.
Вот только ее движения были более стремительны, чем мои. Не успел я сделать и двух шагов, как она уже была у дерева с твердым намерением нанизать на острый рог своего обидчика. Последний оказался не только крепким, но и везучим парнем. Мгновенно оправившись от удара, он сумел подняться на ноги, почти не опираясь о дерево, и укрыться за ним от решительно надвигающегося единорога. Проскочив мимо, Викториния заржала, выбивая копытами дробь, и развернулась на сто восемьдесят градусов. Поднятый было вверх рог вновь опустился, целясь бандиту в грудь. Тот, прихрамывая на обе ноги и прижимая к груди руку, бросился бежать, намереваясь укрыться за спинами товарищей по банде. Единорог устремился за ним. Уже изрядно запылившаяся и поэтому не совсем белоснежная грива вывешенной для просушки тряпкой трепещет на ветру, из‑под копыт комьями вылетает земля, глаза весьма красноречиво и как‑то уж слишком хищно мечут молнии, а рог при каждом движении перемещается вверх‑вниз, словно колеблясь, куда нанести удар: в голову или в грудь?
Поистине, есть женщины, которые в гневе становятся стократ краше. И это не зависит от нанесенной на лицо косметики, цвета краски для волос или, как в нашем случае, принятому ими облику. Атакующая кобыла потрясает исходящей от нее одухотворенностью праведного негодования.
Как джентльмен, я должен был встать грудью на защиту обиженной дамы, но… бессмертие гарантировано лишь моей душе, телу оно не грозит, поэтому я побеспокоился о нем: убрался с пути несущейся размашистой рысью принцессы и едва успел за хвост вытянуть из‑под ее копыт Тихона.
Не знаю, проходят ли в специальных лагерях подготовку местные разбойники и грабители с большой дороги, как проходили парни схожей профессии в зеленых одеяниях вольных стрелков в глуши Шервудского леса, но последующие минуты две выявили их если не умение, то как минимум отчаянную решимость быть быстрее, дальше и выше остальных. А в центре этого соревнования за самое высокое место недвижимо, словно гранитный утес, возвышается фигура их руководителя. Ему волею судьбы досталась роль наблюдателя от спортивной ассоциации.
— Ваур? — удивленно поинтересовался Тихон, одновременно со мной отпрыгивая в сторону от несущегося, выпучив глаза, разбойника и преследующей его по пятам Викторинии. Демон никак не мог понять правил этой игры, и поэтому она ему не нравилась.
После второго поспешного бегства из‑под копыт, вынужденно осуществленного мною за неполные две минуты, я решил последовать примеру грабителей, единых в горячем стремлении к цели, но не в ее достижении.
Пока двое из них, отбрыкиваясь от напирающих товарищей, яростно карабкались по гладкому стволу дерева, нижние ветви которого отстояли от земли больше чем на три метра, кобыла одним взмахом рога забросила туда одного разбойника из наименее резвых, да и особо счастливым его не назовешь. Все же рог единорога — это не сетка батута.
Бум! Не оценив своего везения, разбойник не успел воспользоваться им и вновь оказался на земле.
Да… счастье к нему сегодня и близко не подходило. Не убился, и то хорошо.
Да и Викториния обиделась на неблагодарного разбойника, которого она подсадила на дерево, а он возьми и сверзнись оттуда.
Уступив им дорогу, я помог демону вскарабкаться на довольно низко растущую ветвь (дерево нужно правильно подбирать), а сам вернулся за отпрыском атаманского рода. Он уже почти не кричал, то ли сорвав голос, то ли его крик просто сливался с широкодиапазонным многоголосьем.
Подхватив хлипкого паренька на руки, я донес его до дерева и, приподняв, позволил Тихону ухватить за шиворот куртки.
— Держи! — скомандовал я и принялся карабкаться вверх. Единорог промчался рядом, гоня перед собой шар из двух переплетенных тел, по ходу движения изрыгающих проклятия.
Взобравшись на дерево, я перехватил у Тихона раненого и осторожно пристроил его на развилке разлапистой ветки. Так оно спокойнее. И не затопчут в суете, и, что немаловажно, у меня под рукой гарантия безопасности. На тот случай, если, оказавшись всем составом на дереве, бандиты решат забросать нас разными режущими и колющими предметами.
Не успел я устроиться поудобнее, как высунувший из кармана свое ультрамариновое лицо с закрывающей нос и губы марлевой повязкой джинн зачастил скороговоркой:
— Вай‑вай‑вай! Живой и здоровый, храни тебя Всемогущий и Всемилостивейший. А убийцы и насильники где?.. Что это они там делают? Какой странный обычай: лазать по деревьям наперегонки.
Тяжело вздохнув, я возвел глаза к небу.
— Что это? — Протянув руку, я снял с сучка холщовую сумку и заглянул внутрь. Есть еще в этом мире справедливость! Запуская в сумку обе руки одновременно, я в восторге воскликнул: — Глазам своим не верю!
— Ваур?
— Держи.
Зубы демона, словно зубья капкана, защелкнулись на немного подгоревшем окороке.
— И запить есть, — сообщил я, встряхнув бурдюк и почувствовав колыхание жидкости.
Попробовал — вино. Кислятина!
— Брр… — Сделав еще пару больших глотков и преломив заплесневевший круг сыра, вонзил в него зубы. — Викториния, девочка! Закругляйся там поскорее, — окликнул я кобылу, гоняющую бандитов вокруг да около соседнего дерева. — Пора кушать.
Но она слишком увлеклась воздаянием за нанесенное оскорбление и проигнорировала мой призыв.
Спустя полчаса единственным двуногим, оставшимся стоять на земле, был разбойничий атаман. Каким‑то чудом Викториния ни разу его не задела. Не столкнись я с проявлением его интеллекта, решил бы, что он втихую напился, вот ему и везет…

ГЛАВА 13
Ожидание неприятностей

Даже самая замечательная женщина может оказаться чьей‑то тещей…
Житейские курьезы

Слушая сбивчивый рассказ начинающего охотника за легкими деньгами, временами перекрываемый пронзительным, преисполненным негодования ржанием кобылицы, нарезающей круги вокруг дерева, чьи ветви гнулись под весом разбойников, я деловито просматривал торбы, взимая компенсацию за моральный ущерб, причиненный оскорблениями достоинству личности в моем лице и мордах моих спутников.
— …на смолу древесную прикрепил, словно так и росла. Сам в кустах спрятался, в засаде, значит, жду терпеливо. Орехи грызу, время коротаю. Приходит. Весь жирный такой, рыжий. Прыг на ветку, а она как… — Хрусть! — Он шмяк в крапиву! Смеху‑то было… А еще я из дерева зверушек ножом вырезаю. Только остальные не узнают их, «вошками» кличут. Видать, потому что мелкие дюже.
— Что ж ты в разбойники подался? Сидел бы дома, резьбой по дереву занимался или еще чем! А то связался с грабителями…
— Так мы не грабители…
— Как не грабители? А меня кто ограбить пытался?
— Так это приработок, — косясь на урчащего над изгрызенным мослом Тихона, поясняет отрок. — Вообще‑то мы исследователи.
— Чего‑чего? — Я закашлялся, поперхнувшись хлебными крошками.
— Исследователи, — охотно повторяет атаманов отпрыск. — По пустошам экспедициями ходим, старости разные выискиваем.
— Что за старости?
— Вещицу всякую, что давно в пустошах затеряна.
— Древности, что ли?
— Они самые. Древними позабытые.
— И где вы их ищете?
— А тебе зачем? — подозрительно сощурился начинающий Индиана Джонс — Тоже решил экспедануть? Так одному опасно.
— Экспе… как там ты говоришь, я не собираюсь. Просто интересно.
— А… Так в замках брошенных ищем, в поселениях покинутых, да мало ли…
— Понятно. Значит, вы профессиональные расхитители гробниц, а путников грабите между делом.
— Не… В гробницы пускай сумасшедшие лазают, разбуженные мертвецы дюже злые. Управы на них никакой нет.
— Тю… — Невольно перенимая стиль его речи, я развожу руками. — Да с этими‑то легче легкого справиться. Они ведь все сплошь заторможённые, двигаются едва‑едва.
— Если повезет из гробницы выбраться, тогда, конечно, убежать можно. А иначе как?
— Как‑как! Кадилом по морде и напалмом его, напалмом…
— А…
— Да. — Глотнув вина, я пожимаю плечами. — Противопожарная сигнализация может сработать. Ну промокнешь немного, так и что?
Парнишка захлопывает рот и пытается отвернуться, решив, что я принимаю его за дурака и горожу несусветную чушь. Честно говоря, он недалек от истины в своем предположении, вот только я говорил ему правду, и ничего кроме правды. Нет лучшего средства против различной нежити — всяких упырей, вурдалаков, вампиров и прочих неживых, но в то же время существующих, — чем задать им жару при помощи напалма. Еще ни один не выжил.
Пока атаманов отпрыск с надутыми губами и предобморочно закатившимися глазами пытается поправить повязку, я достаю из разбойничьей сумки не новый, но, по крайней мере, чистый комплект сменного белья: коротковатые штаны и рубаху с рукавами по локоть. Проворно надеваю их, сетуя на отсутствие обувки. Поверх натягиваю пиджак, «слюнявчик» и повязываю пояс, закрепив меч в кольце.
— Не трогай! — одергиваю я паренька, пока тот не разбередил рану окончательно. А то либо инфекцию занесет, либо сознание потеряет от вида крови и с дерева свалится. Сама рана не очень опасная: кость цела, а следы прокуса от зубов заживут. Ему повезло: закрепленные на руке ножны из резной кости, стянутой бронзовыми ободками, приняли на себя основной удар клыков. Вот от них мало что уцелело… от ножен, я имею в виду.
— Вот папаня тебе… — начал было угрожать отрок, но близость Тихона и погруженность родителя в нирвану с некоторым запозданием, но навели его таки на мысль о неуместности угроз в сложившейся обстановке.
Не считая нужным отвечать на его выходку, я завязал заплечную сумку и свистнул Викторинию:
— Эгей! Ваше высочество!
Кобыла пофыркала, потрясла рогом и неспешно направилась ко мне, брезгливо переступая через разбросанное по траве оружие.
Со стороны рассевшихся на ветвях грабителей донесся вздох облегчения.
— Есть будешь? — напрямую спросил я у кобылицы единорога. И, приняв усиленное качание рогом вверх‑вниз за положительный ответ, спрыгнул на землю и протянул ей самодельный бутерброд, сделанный с учетом человеческой всеядности и возросших из‑за принятия облика кобылы потребностей. Оторвав у цельного хлебца горбушку, я засунул под нее пласт сыра и ломоть вяленого мяса. Найденный в той же сумке банан оставлен на десерт.
Попробовав угощение, принцесса, игнорируя светские правила относительно частой смены блюд, довольно быстро доела бутерброд и потребовала добавки.
— Ваур! — Расправив крылья, Тихон спланировал на землю, логично предположив, что занятая едой кобыла уже не опасна. Ведь он не претендует на ее долю.
Пока Викториния насыщалась, я надел шлем, собрал остальные найденные в замке доспехи и, уложив их в заплечный мешок, забросил его на спину. Следует поторопиться с отбытием, пока местные «археологи» не предприняли попытку отомстить.
— Только не брыкайся, — попросил я принцессу. — Девочка, я хочу осмотреть твою рану.
Викториния застенчиво потупила глазки, но все же повернулась ко мне крупом, игриво покачивая им и стыдливо прикрываясь хвостом.
Отчего‑то покраснев, я удостоверился в своих предположениях относительно поверхностности нанесенной ножом раны. Неглубокий порез длиной сантиметров пять‑шесть с узкой полоской подсохшей крови.
— Нам пора, — говорю я. — Викториния, ты не против, если я залезу на тебя?
Стрельнув глазками, кобыла качнула задом. Приняв предложение, я собрался с духом и запрыгнул на нее.
Недоуменно заржав, однорогая лошадка тем не менее потрусила вперед неспешной рысцой. Тихон пристроился рядом.
Вслед нам понеслись громкие проклятия, но догнать никто не пытался. Видимо, им жалко покидать с таким трудом завоеванное место…
И то хорошо. Потому как если лошадка бросится вскачь, удержаться на ней без седла, стремян и узды или хотя бы намертво вцепившейся в рог кибернетической руки мне вряд ли удастся. О конской сбруе остается лишь мечтать, да еще и неизвестно, согласится ли кобыла императорских кровей носить ее. А киберпротез на удивление послушен и хватать всякий попавший в поле его, образно выражаясь, зрения предмет вроде не собирается. Тьфу‑тьфу…
Приближаясь к мосту, по которому мы перебрались через ущелье, я усиленно вертел головой по сторонам, опасаясь появления табуна единорогов.
Никого и ничего. Что, с одной стороны, хорошо, а с другой — не очень. Отсутствие надоедливых однорогих непарнокопытных вселяет надежду на спокойную поездку — мягким, прогулочным аллюром, — а вот исчезнувший непонятно куда мост вынуждает нас изменить направление нашего движения: вместо того, чтобы вернуться в лагерь императорского эскорта торной дорожкой, придется пробираться по Диким пустошам вдоль ущелья, выискивая способ переправиться на противоположную сторону. Спрыгнув со спины Викторинии, я опустил на землю позвякивающую заплечную сумку и, достав из кольца меч, осторожно приблизился к краю обрыва. Восходящие потоки воздуха дышат сыростью и холодом. Сняв шлем, я осторожно наклонился вперед и заглянул вниз. Там, среди ревущих стремительных потоков торчит обломок моста, который угадывается по прямоугольной форме и овальному отверстию. Теперь понятно, куда делся мост, но остается двойной вопрос: «Кто и зачем это сделал?» Утверждать однозначно, что виноват тролль, я не буду. Подозрения такие есть, и небезосновательные, но не более того. Да и зачем бы это ему? Как он теперь вернется в свою пещеру?
— Что‑то тут не то… — задумчиво протянул я, отходя от края обрыва.
— Ваур!!! — Расправив крылья, Тихон прыгнул на меня.
Испуганно всхрапнула кобыла. Что‑то с силой ударило меня в спину, сбив с ног и бросив лицом на камни. Глухо загудев, шлем покатился по камням и замер, уткнувшись поднятым забралом в пыльный куст неизвестного мне широколистого растения с крохотными ярко‑красными цветочками. Выпавший меч, сверкнув волнообразным лезвием, отлетел в сторону и, вонзившись острием в землю, осенил меня крестным знамением.
Боль огненным валом прокатилась по всему телу и прочно угнездилась в груди.
Широко расставив лапы, Тихон замер надо мною. Крылья распластаны, пасть угрожающе оскалена, хвост яростно хлещет по бокам. И первобытный рев рвется из его горла:
— Вауррр!!!
От боли мутится в глазах и перехватывает дыхание.
Викториния, приблизившись, своими горячими и влажными губами касается моей щеки, тревожно фыркая.
Еще не осознав, что произошло, но потрясенный болью и ужасными предчувствиями, я переворачиваюсь на бок, со стоном прижав руку к груди.
— Ваур! — угрожающе рычит демон, закрывший меня своим телом.
Плывущим взором — созерцаемая реальность то двоится, то подергивается матовой пеленой, — скользнув по противоположной стороне ущелья, я заметил чью‑то рыжеволосую голову, мелькнувшую среди острых каменных выступов. Показавшись на одно короткое мгновение, словно вырвавшийся из зажигалки язычок пламени, она исчезла, пропав из вида вместе с неясным ощущением, ею вызванным. Словно призрачная тень, промелькнувшая в подсознании, сгустилась до уровня осязаемости, но тотчас растаяла, так и не став мыслью.
Ухватив пальцами ромбовидное острие стрелы, торчащей из груди слева, немного ниже ключицы, я рывком переломил ее, бессознательно отметив нечеловеческую силу кибернетических пальцев.
«Можно подковы на ярмарках гнуть, за деньги, — мелькнула неуместная и донельзя дурацкая мысль, в тот момент показавшаяся мне очень даже разумной. — Достойный заработок на пропитание себе и Тихону».
Отбросив скользкий от крови кусочек железа, я собрался слухом и, заведя руку за спину, ухватился за ощетинившееся жестким оперением древко стрелы.
Желчь горьким комком подступила к горлу. Глубокий вдох носом и…
— А‑а‑а!!!
Крик прорвался сквозь судорожно сжатые зубы раньше, чем я рывком выдернул из раны обломок стрелы.
— Ваааууур… — поддержал меня Тихон, добавив в рык воющих ноток.
Кровь из открывшейся раны брызнула фонтанчиком, оставив алые капельки на моей спине и светло‑рыжем брюхе демона.
Отбросив стрелу, комкаю задравшуюся под мышки рубаху и ладонью прижимаю к ране. Металлический «сопливчик» перекосился и мешает, болезненно врезаясь в горло. Под напором злости боль несколько притупляется, давая возможность перевести дух. Уперев немеющие пальцы левой руки в землю, я рывком переворачиваюсь на спину, едва не опрокинув Тихона. Ненавистный «сопливчик» летит прочь.
Потерявшая чувствительность левая рука плетью растягивается на земле, мелко дрожа пальцами.
Прижав своим весом скомканную рубаху к ране на спине, я освободившейся кибернетической рукой зажимаю рану на груди, если и не остановив кровотечение полностью, то в значительной степени уменьшив его интенсивность.
Как‑то необычайно резко навалилась дикая усталость. Словно по мановению волшебной палочки, которой на самом деле не существует, как известно любому магу и волшебнику. Даже боль несколько отступила, будто затаившись. Вместе с усталостью на меня обрушилась сонливость.
«Надеюсь, кошмары меня донимать не будут», — мелькнула глупая мысль.
— Ой! Кровь?! Мне плохо… — словно отвечая ей, заявило проплывавшее надо мной подозрительно синее облако со скособоченной тюбетейкой на высоком лбу.
— Ой, папаня, а чего это он там развалился? — поинтересовался издали звонкий юношеский голос — И дымится странно…
— Это не дым, — ответил ему мужской голос — То его душа отлетает прочь…
— А почему голубая? — продолжал допытываться отрок.
Возмутившись, я хотел протестовать, разъяснить возникшее заблуждение, но… Мышцы лица стали словно деревянные, и вместо слов с губ сорвалось невнятна бормотание.
— Мне совсем плохо, — простонало облако и выпало дождем, зазвенев по дну кувшина в моем кармане.
— Вернулась… — разочарованно протянул молодой голос — Поможем?
— Можно. Эй, парни! Отгоните кобылу и зверька, я самолично его на рогатину насажу.
От рева Тихона зазвенело в ушах, и боль, прорвавшись сквозь пелену забытья, с яростным ликованием вонзила в меня свои раскаленные когти.
А мне так хочется тишины… покоя…
Да перестаньте же раскачивать землю!
Но как нарочно: ржут кони, орут и воют люди, свистят пули… почему не выключат телевизор?
Словно проникшись состраданием к моим непритязательным желаниям, высшие силы звук приглушили, позволив сосредоточить все внимание на медленно кружащем высоко в небе, таком неимоверно голубом и прозрачном, черном драконе.

Часть 2
ПОЧЕМУ Я ОТ ВСЕХ УБЕГАЮ?

ГЛАВА 14
Грань между бредом и видениями

Сон разума рождает чудовищ…
Франсиско X. де Гойя

…а его пробуждение выпускает их на волю.
Заведующий отделением психиатрической больницы

Приторно пахнет цветами. И талым воском.
— А… А‑а‑апч…
— Будь здоров! — раздается громкий голос у самого уха. Вздрогнув, я забыл чихнуть, а когда вспомнил, было уже поздно, настрой пропал. Зато осталось свербящее жжение в носу, тяжесть в голове и желание сказать доброжелателю пару‑тройку слов. Но вместо этого я предельно крат‑ко пообещал:
— Постараюсь.
Приоткрыв глаза, некоторое время недоуменно рассматриваю клубящийся вокруг густой ультрамариновый туман.
— Что это? — спрашиваю я у невидимого собеседника, несколько раз подряд моргнув в надежде, что зрение прояснится.
— Хи‑хи‑хи, щекотно…
— Джинн!
— Что? — жизнерадостно интересуется подневольный владыка серебряного сосуда.
— Слезь с моего лица.
— Ой!
Синий туман рывком смещается в сторону, открыв моему взору окружающую обстановку в естественном освещении: сквозь густые облака пробивается рассеянный лунный свет, и в искусственном: дрожат на ветру бледно‑желтые огоньки свечей.
— Апчхи‑и‑и! — Проснувшись, в груди заворочалась боль. Но не резкая, а вполне терпимая.
— Будь здоров! — тотчас произносит на удивление обходительный джинн. Это настораживает.
Зрение постепенно адаптируется к тусклому, мерцающему свету.
Приподнявшись на локтях, я, несмотря на легкое головокружение и дикую слабость, нахожу в себе силы осмотреться.
Ложе, на котором я возлежу, расположено на небольшом возвышении, покрытом, словно живым ковром, крупными орхидеями. Их белесые, почти прозрачные цветки загадочно сияют в лунном свете и распространяют тот пресыщенный сладостью аромат, от которого хочется раскатисто чихнуть.
— Апчхи!.. Ой!
— Будь здоров! — Тут как тут возник джинн, окончательно утвердив меня в подозрениях по его адресу. Либо заболел, либо… теряюсь в догадках, что еще могло так на него повлиять. А он, словно задавшись целью окончательно убедить меня в обоснованности этих сомнений, любезно спрашивает: — У тебя, часом, не насморк?
— Нет.
— А то я средство хорошее знаю.
— Пурген? — с подозрением интересуюсь я, вспомнив старый врачебный анекдот.
— А… Нет. Мятный чай с медом диких пчел и молоком верблюдиц.
— Тоже диких?
— Кого?
— Верблюдиц.
— Зачем? Лучше домашних.
— А есть разница? — удивился я.
— Вай! А ты пробовал доить дикую верблюдицу? — всплеснул руками джинн.
— Нет, — честно признался я. — Впрочем, домашних тоже не доил.
— Процесс тот же, но пока поймаешь… весь мокрый будешь.
— Вспотеешь?
— Оплюет.
— Понятно, — говорю я и возвращаясь к изучению обстановки.
У основания устланного орхидеями холма блестит узкая полоска воды, по гладкой поверхности которой неспешно дрейфуют кувшинки с ядовито‑желтыми цветками и широкими листьями. На выпуклой поверхности некоторых из этих листьев трепетно полощут мягким пламенем медленно тающие свечи. Отражаясь в воде, крохотные огоньки многократно множатся, образуя вокруг холма кольцо живого света, которое словно делит весь мир на две части. Та, что внутри, — четкая, реальная, а та, что снаружи, — едва различимая, наполненная космической нереальностью. Застывшие в нелепом нагромождении фигуры — сразу и не сообразишь, что это такое. Деревья не деревья… Разве что какая‑то особая карликовая разновидность, лишенная к тому же признаков листвы.
— Джинн, где мы?
Призрачная субстанция нахмурилась, озабоченно сдвинув над переносицей стремительно разросшиеся брови:
— Мы это уже проходили.
— Когда? — удивился я. — Не помню.
— Так…
Джинн потянулся, громко хрустнув отложениями солей в суставах.
«Как это у него получается?» — невольно задумался я.
— Так… так… так…
Сняв тюбетейку, джинн засунул ее в карман шаровар. Взамен извлек и тотчас надел белый помятый халат и остроконечную шапку, украшенную изображениями звезд двух видов: пятиконечных красных и шестиконечных белых. Обслюнявив палец, джинн поднял его над головой и замер, вслух ведя отсчет от единицы. На счете тринадцать он опустил руку и многозначительно изрек:
— Ветер северо‑восточный. Если, конечно, север — вон там, а там — восток. Следовательно, юг находится за моей спиной, а запад — где‑то там.
— Только не нужно чертить меридианы, — попросил я чересчур активного джинна.
— О чем ты? — обеспокоился он. — Я пытаюсь установить первопричины твоей потери памяти.
— Может, ты просто мне скажешь, где мы находится?
— А может, все же…
— Просто ответь.
— Я не знаю, где мы находимся. Потому что…
— Почему?
— Чтобы гарантировать сохранение тайны нашего местонахождения, — сделав страшные глаза, ответил он.
— От кого тайны? — шепотом уточнил я, настороженно озираясь по сторонам.
— От твоей тетушки…
— Она здесь?! — дернулся я. Потревоженная рана отозвалась болью. Испуганные мысли, панически завывая, бросились врассыпную.
— Откуда мне знать? Я ее даже не видел никогда… Хотя бы портрет показал.
— Постой‑постой! Если ты ее не видел, почему решил, что она здесь?
— Я решил?
— Ты. Так она здесь?
— Откуда она тут возьмется? Нет, конечно.
— А к чему тогда тайны?
— Именно для того, чтобы ее здесь не было.
— Ничего не понимаю.
— Это последствия потери памяти. Ну помнишь, ты открыл мой сосуд?
— Помню.
— Потом желания загадал…
— Все это я помню. Местами несколько смутно, но… Что случилось после того, как меня ранило стрелой?
— Много чего, — недовольно ответил джинн. — Зачем притворяешься, что не помнишь, где находишься?
— Но я и правда не помню. Я был без сознания. Что это за место? Цветы, плавающие свечи?
— Ах вот ты о чем… Совсем меня с толку сбил своими глупыми вопросами. Это храм дня Великого дракона и храм ночи Великого дракона.
— Храм дня и ночи драконов?
— Нет. Храм дня Великого дракона и храм ночи Великого дракона.
— Два в одном?
— Наверно… тсс…
— Что… — начал было я, но джинн, приложив палец к губам и заговорщицки подмигнув, заставил меня замолчать.
Проследив за его взглядом, ставшим каким‑то маслянисто‑глуповатым, я обернулся и обнаружил осторожно крадущуюся фигуру, закутанную с головой в длинную накидку. Появившись из сада сказочных деревьев, незнакомец приблизился к берегу небольшого озерца, располагавшегося на значительном удалении от изголовья моего ложа. Наличие и расположение изголовья предполагается исключительно теоретически, по местонахождению моей головы, поскольку практически ложе представляет собой ровную прямоугольную площадку два на три, без каких‑либо выступающих деталей. Замерев у самой кромки воды, пришелец сбросил накидку, явив взорам свою несомненную принадлежность к прекрасной половине человечества. Неспешно разоблачаясь, ночная гостья не старалась выглядеть соблазнительно, поскольку не знала о двух парах любопытных глаз, она без всякого кокетства завораживала своей полной женственности грациозностью.
Джинн, причмокивая губами, едва различимо бормочет:
— Вай… Вай… Какой персик… Вчера смотрел — хотелось скушать, сегодня смотрю — еще больше хочется… скушать.
Раскинув руки, незнакомка запрокидывает голову, отчего ее длинные, тяжелые волосы сияющей волной струятся по спине, и замирает, нежась в лунном свете. Секунды проносятся непрерывной чередой, а я не могу отвести от нее восхищенного взора. Что‑то есть в этом колдовское, первозданно прекрасное. Очаровательная девушка в мягком лунном сиянии. Она опускает руки и делает маленький шаг вперед. Узкая ступня опускается на лунную дорожку, бегущую по поверхности озера. По воде разбегаются круги, раскачивая кувшинки. Только у этих желтых цветков на листьях не горят свечи. А жаль… Еще шажок. Прелестница плавно скользит по поверхности озера, идя яко посуху.
Затекшая в неудобном положении шея стрельнула судорогой. Дернувшись, я едва не заорал, пронзенный резкой болью. В глазах потемнело, а когда я в следующий миг бросил взор на идущую по воде девушку, ее уже не было. Она растаяла словно мираж.
Обессиленно растянувшись на ложе, я прикрываю глаза. Перед внутренним взором плывет хоровод разноцветных огоньков, в ушах стоит звон, а в мозгу пульсирует одна‑единственная мысль: «Это видение».
Боль понемногу отступает, и я соскальзываю в сон.
Лунный диск — круглая физиономия бритого наголо вояки — оскаливает в улыбке два ряда крупных коралловых зубов и, багровея от резкого притока крови, орет:
— Взвод! Равнение на мои звезды!
Бледная россыпь звезд по обе стороны от него весело пульсирует.
— Пошел! Пошел! — надрывается в крике вояка. Пронзив облака, на землю падают серебряные сосуды с удивительно знакомой инкрустацией. При ударе они взрываются, окутываясь плотными клубами дыма. Порыв ветра срывает дымовой покров, являя взору десяток обнаженных девушек. Они весело смеются и с разгону бросаются в воды озера. Но вместо того чтобы погрузиться в них, пришелицы, словно брошенные рукой ребенка плоские камушки (по‑моему, это называется бросить «жабкой»), скачут по его поверхности от берега к берегу, поднимая брызги и весело вереща.
Возникает непреодолимое желание присоединиться к их веселью.
— Я иду!
Но вместо наслаждения приходит боль. Судорожно дернувшись, я вырываюсь из липких объятий сна.
Над головой плещется небесная даль, наполненная сиянием незнакомых звезд.
Прижимая к груди руки, я медленно перевожу дыхание и закрываю распахнувшийся в беззвучном крике рот.
Пригрезится же такое! Любезный джинн, прогуливающаяся по лунной дорожке девушка, лунный десант… Любой толкователь сновидений вместо прогноза на радужное будущее выписал бы назначение к психиатру, вполне способному росчерком своей авторучки это самое будущее мне обеспечить. На полном государственном довольствии: трехразовое питание, кров над головой, разнопланово одаренная компания и дармовой кайф в виде укольчика на сон грядущий.
Утерев уголком покрывала холодный пот со лба, я осторожно приподнимаюсь на локтях:
— Эй, джинн!
Но вместо раба сосуда мне отвечает тихий женский голос:
— Едва пришел в себя и сразу за бутылку… Нельзя! А вот покушать нужно. Будешь?
— Да, — не раздумывая, отвечаю я, и лишь затем оборачиваюсь, чтобы посмотреть на соблазнительницу. В том плане, что разве что‑нибудь может быть соблазнительнее трапезы для голодного?
Закутанная в плотную накидку рыжеволосая женщина наклоняется и поднимает высокую миску, накрытую крышкой. Протянув ее мне, она поясняет:
— Куриный бульон.
На фоне кроваво‑красного лунного диска и в переливчатом свете свечей черты ее лица едва различимы, но есть в них что‑то знакомое.
— Ольга? — пораженный догадкой, спрашиваю я.
— Да, Сокрушитель. Пей.
— Но как?
— Бульон уже остыл.
Пригубив предложенную жидкость, я кривлюсь, но на всякий случай спрашиваю:
— Это ты приготовила?
— Нет, жрицы Великого дракона.
— А чего‑нибудь съедобного ты с собой не прихватила?
— Нет.
Вздохнув, я допиваю отвратительный на вкус напиток. Интересно, что вместо соли они в него положили?
Ольга приняла из моих рук миску и, поставив ее на землю, присела на край ложа. Накидка распахнулась, до самого бедра обнажив чудной формы ножку с укрепленным у колена ножом. А когда она склонилась надо мной, изучая рану, ее мокрые волосы упали мне на лицо, приятно холодя его и источая нежный аромат трав. Ее крепкие пальцы нежно касаются моей груди, а распахнувшийся ворот накидки являет чудеснейшее из видений. Так и хочется агукнуть и сделать ручкой «дай‑дай‑дай».
— Может, ты удовлетворишь мое… У‑у‑у! — Я взвыл от боли, когда валькирия одним резким движением оторвала от раны заскорузлую повязку. — …любопытство.
— Хорошо заживает, — принюхавшись к открытой ране, сообщила она. — Спрашивай.
— Что это за место?
— Храм дня Великого дракона и храм ночи Великого дракона.
Выходит, разговор с джинном мне не привиделся, но тогда… Что еще случилось на самом деле? Звездный десант‑то, конечно, бред. А вот длинноволосая девушка, идущая по лунной дорожке? А Ольга рыжая, и волосы у нее мокрые.
— Как я сюда попал?
— Это наша вина. Мы тебя принесли сюда. Но выбора не было. Ты истекал кровью, а по пятам шли остатки банды «Потрошителей» и стадо единорогов. А еще, кажется, горный тролль. Но он, скорее всего, был занят поисками вредителей, разрушивших его мост.
— А где Тихон? Викториния? С ними все хорошо?
— Они во временных жилищах паломников. В сам храм непосвященных не допускают.
— А как же ты сюда попала?
— Я посвященная.
— Ага…
Сменив повязку, Ольга удовлетворенно хмыкнула и, набросив накидку на голову, поднялась с ложа.
— Посиди со мной еще, — попросил я. — Хотя бы немножко.
— Как пожелаешь, Сокрушитель, — сказала она, садясь.
— Попрошу, — поправил я ее. — И зови меня Иваном.
— Хорошо, Сокрушитель Иван. — Ольга тряхнула непокорными золотыми локонами, своевольно выбивающимися из‑под накидки.
— Просто Иван, или Ваня.
— Ваня.
— Так значительно лучше. Расскажи мне о себе, — попросил я, любуясь ею.
— Рассказывать особо нечего, — пожала плечами Ольга. — Я подкидыш. Воспитывалась в Забавицевском соборе Триединого дракона. Получила распределение к императорскому двору Евро. Назначена сопровождающей Нарвалской принцессы Викторинии. Вот и все.
— Краткая биография, — заметил я. — Только я почти ничего не понял. Может, ты поведаешь мне немного об этом мире, а то я…
— Ой, я и позабыла совсем, что ты пришел со звезд.
— Что‑то вроде того.
— И совсем‑совсем ничего не знаешь?
— Ничегошеньки.
Некоторое время Ольга в задумчивости царапает ноготками ткань простыни, а затем коротко знакомит меня с историей, географией и политическим устройством этого мира, всем своим видом опровергая утверждение, что женская глупость более сексуальна.
— Наш мир создал дракон. Это‑то ты знаешь? Нет?! Ладно, расскажу с самого начала сотворения нашего мира. Сперва был бесконечный океан. Затем с пустого неба прилетела Луна. Она сотворила из небесной грязи гнездо и снесла огромное яйцо…
Вот вам и ответ, что первично — курица или яйцо.
— …а сама улетела назад, но недалеко, чтобы иметь возможность регулярно наблюдать за гнездом. Спустя положенный срок треснула наружная скорлупа. Она распалась на четыре больших куска. Каждый кусок выпал за свой край гнезда, но, удерживаемый прочной пленкой, остался рядом. Прошел еще один положенный срок, и треснула средняя скорлупа. Она наполнила четыре предыдущих куска своими драгоценными осколками, а поверх залила густым слоем прозрачного белка. Минул последний срок, и, наконец, из внутреннего яйца проклюнулся дракон. Его называют нынче по‑разному: Триединым, Великим, Изначальным и даже Золотым. Но не в этом дело… Скорлупа его яйца распалась множеством мелких блестящих осколков, которые налипли на пустое небо и стали звездами. Дракон расправил крылья и породил ветер. Он дыхнул своим огненным дыханием на все четыре стороны, и заполняющий скорлупки белок загустел и стал землей. Так возникла Яичница. Но была она пуста и безжизненна… Затем дракон моргнул правым глазом, и из бездны океана выползли изначальные рыбы, превратившиеся в первых зверей. Моргнул вторым глазом…
— И появились люди, — попытался я блеснуть сообразительностью.
— Нет. Часть зверей обрела крылья и превратилась в птиц.
— Только не говори мне, что люди возникли в результате естественного отбора.
— Ну… дракону стало скучно, он поднял голову и увидел Луну. Попытался взлететь, но летать еще не умел. Он заплакал от огорчения. Четыре слезинки скатилось по его щекам, и упали каждая на один из четырех кусков скорлупы. Породив реки и озера. Те звери, что испили чистую драконью влагу, стали первыми людьми.
— У тебя такие красивые глаза, — признался я. — Извини, продолжай.
Растерянно затрепетав ресничками, Ольга вздохнула и продолжила повествование. Я облегченно перевел дыхание. За комплимент не убила и не покалечила — это вселяет надежду, что страх воинов князя Торригона перед рыжеволосыми девами‑воительницами не так уж и обоснован…
— На каждой скорлупке возник свой народ, поскольку звери, обитавшие там, были разные. На севере от медведей произошли русичи. Я из них. На западе волки, испившие драконьих слез, основали империю Евро. На юге возник Идай — здесь первые люди получились из кроликов. На востоке из коней возникли орды ханийцев.
— А где мы сейчас находимся?
— Северо‑западные приграничные земли Идая.
— Это хорошо.
— Почему? — удивилась прекрасная валькирия.
— Травоядные обычно довольно миролюбивые создания.
— Ты думаешь, идайцы питаются травой?
— А разве нет? Они же от ушастых кроликов произошли.
— Став людьми, они научились есть мясо.
«Или наоборот», — подумал я, но вслух этого не сказал, не желая перебивать рассказ Ольги.
— Сотворив мир, дракон хотел посмотреть, каким он получился, но днем звезды светили очень слабо, и он ничего не мог рассмотреть, а ночью, когда появлялась Луна, он смотрел лишь вверх — на нее. Тогда однажды темным днем дракон поднял голову и плюнул в небо. Так появилось Солнце. Обрадовался сперва дракон, но затем стало ему вновь скучно, и он сорвал со спины несколько необычных, черных чешуек и подбросил их вверх. Сверкнув в лучах солнца, они превратились в маленьких драконов.
— Я одного видел, — признался я. — В первый день. И, кажется, после ранения тоже… но не уверен — могло померещиться.
— Никто не знает почему, но дракон улетел. Может, этот мир стал ему мал, может, просто пришло время путешествия, может, еще по какой‑то причине. Улетая, он снес и оставил яйцо, предсказав, что однажды, когда Яичнице будет грозить беда, со звезд придет Сокрушитель и спасет мир, разбив это яйцо и вернув его, Великого дракона, в наш мир. С исчезновением дракона зло выползло в мир и начало его пожирать. Часть поселившихся на краю гнезда людей уничтожили пришедшие из гнезда дракона неизвестно как возникшие полчища чудовищ. Принято считать, что это паразиты Великого дракона, с его уходом ставшие самостоятельными. Уцелевшие в столкновении с ними люди сами себя истребили, заразившись безумием. И безумие это ширится, медленно, но неукоснительно захватывая приграничные окраины государств. Об этом стараются не распространяться особо, чтобы не провоцировать паники, но…
— Что за чудовища? Какие они?
— Они ужасные… Вот почему ты — наша последняя надежда!
— Я?!
— Да! — кивнула головой Ольга. — Ведь ты Сокрушитель.
— Но как?
— Разбив скорлупу драконьего яйца, ты вернешь дракона. Он дарует тебе власть над своими меньшими братьями, и во главе их ты повергнешь злых чудовищ в прах… Но уже светает, а мне нужно уйти до прихода танцовщиц.
— Кого‑кого?
— Танцовщиц ночи Великого дракона.
— Это еще зачем?
— Они будут танцевать для тебя.
Сверкнув золотом волос, она перепрыгнула через плаваюшие по воде кувшинки и растворилась среди стволов причудливых деревьев.
Я вздохнул и запоздало подумал, что совсем позабыл спросить, чьи рыжие волосы я видел среди скал после угодившего в меня выстрела и где Агата?

ГЛАВА 15
Танцовщицы ночи Великого дракона

Улыбкой можно многого добиться.
Гуимплен

Огненный плевок местного легендарного дракона‑прародителя выглянул из‑за горизонта, оповестив меня о начале нового дня.
— А где обещанные танцовщицы? — поинтересовался джинн, возникая рядом и вращая головой по сторонам. На голове неизменная тюбетейка, а на теле короткая желтая жилетка с распущенной шнуровкой.
Свесившись с края ложа, я обнаружил свои вещи (их и было‑то немного, а уцелело и того меньше), сложенные стопочкой и придавленные мечом с волнообразным лезвием и зубами в гарде, и струящийся из кармана пиджака столб синего дыма.
— Может быть, грим подправляют или одеваются соответственно моменту.
— Лучше пускай соответственно разденутся, — с гордостью демонстрируя вытатуированную на бицепсе русалку, произнес джинн.
Не знаю, где и когда он успел обзавестись татуировкой, раньше ее не наблюдалось, но у художника явно проблемы с гидродинамикой. С таким бюстом русалка и в воду‑то не сможет погрузиться, потому как роскошные формы удержат ее на плаву не хуже спасательного жилета, а уж плыть тем более. Разве что по воле волн и течений.
— А вот и они, — заметив выступившую из‑за безлистых деревьев делегацию, предупредил я джинна. Не стоит ему выдавать свое существование. Какой‑никакой, а даже плохенький козырь в рукаве ценнее джокера в отбое. — Как заказывал.
Приближавшиеся танцовщицы пожелания джинна, разумеется, слышать не могли, но предугадать сумели. По крайней мере, в вопросе доступности их тел взорам. Покрывавшая их от обритой наголо макушки до пят газовая ткань столь прозрачна, что при всей очевидности наличия одежды утверждать это не повернется язык. Единственное, что недоступно взору, это содержимое плетеных корзинок в их руках. Восемь одинаковой бочкообразной формы и одна прямоугольная. Интересно, что в них? Наверное, угощение…
— Вах! Какие красавицы… Персики! — Укрывшийся за моей спиной джинн выдвинул глаза по принципу перископа, один над моим левым плечом, второй над правым, и восторженно зацокал языком. — Стихи сами рождаются в моей душе.
Из всех плодово‑ягодных персик наиболее точно обрисовывает облик танцовщиц, в этом непризнанный гений из сосуда прав. Танцовщицы как одна низенькие и полненькие. Округлые формы толстушек тем не менее полны той сочной упругости, которая придает телу вид пышущей здоровьем молодости, а коже — шелковистый глянец. Сама белоснежная кожа, по всей видимости от рождения не знавшая солнца, словно кожура персика покрыта мягким пушком, старательно выкрашенным в яркий красный цвет. Это сколько же времени нужно было потратить на покраску… уму непостижимо!
Приблизившись к основанию холма, на котором находится ложе, танцовщицы опустили на землю корзинки и выстроились у самой воды в два ряда. Четыре спереди, остальные пять позади них.
— А почему они лысые? — зашептал джинн, чей взор наконец‑то поднялся на достаточную для установления этого факта высоту.
Отвечать ему я не стал, сосредоточившись на придании лицу величественного выражения, которое положено по статусу Сокрушителю.
Девушки переднего ряда опустились на колени и, выловив из воды по цветку кувшинки, принялись обрывать их лепестки и разбрасывать по сторонам.
Второй ряд возвел руки к небу и, раскачиваясь из стороны в сторону на носочках, медленно пропел:
— О Великий дракон, хвала тебе за деяния твои великие, средние и малые.
Покончив с первой партией кувшинок, коленопреклоненные танцовщицы взялись за вторую со словами:
— Почтение наше тебе, Великий! — Ядовито‑желтые лепестки, кружась, падают на воду, на землю и на головы танцовщиц.
— Любовь наша тебе, Великий!
Одним движением руки пять девушек из второго ряда сбрасывают газовые накидки, открыв взору то, что и до этого момента не было от него сокрыто.
Танцовщицы все как одна замерли.
Если они ожидали знака с небес или моих бурных аплодисментов, то их ожидало разочарование. Я тоже замер, выжидая.
Лишь джинн за спиной, причмокивая, пускал слюну. Хорошо, что он призрачный, а то потом доказывай, что недержание не профессиональное заболевание Сокрушителей. Нечеловеческое напряжение, сплошные стрессы, и вот результат…
Оставшиеся условно одетыми танцовщицы оставили в покое цветы и поднялись на ноги.
— Любовь наша тебе, Великий!
Медленно оседая, словно опускающийся на землю туман, их прозрачные накидки падают под ноги.
— Это они тебе? — шепотом спросил меня джинн.
— Н‑н‑не знаю…
Откуда‑то издалека доносится ритмичный бой барабанов и пронзительный визг неизвестного мне духового инструмента. Рваная мелодия мгновенно находит отзвук в телах танцовщиц. Они начинают приплясывать. Такое впечатление, что они движутся каждая по себе: одна изгибается словно змея, вторая скачет словно горная коза, третья раскачивается, потрясая… воображение своей гибкостью. Но вместе их движения сливаются в одно, словно что‑то огромное трепещет, покорное воле звуков.
Одна из девушек внезапно замерла, словно киборг, у которого завис основной процессор. Остальные, не прекращая танца, достали из прямоугольной корзины блестящее нашитыми на него пластинами одеяние и проворно надели его через голову на неподвижно замершую подругу. Бой барабанов стал совершенно неистовым, исступленным.
— Аватара Великого дракона пришел к нам, — пропели, не прекращая танца, девушки. — Твоему воплощению, дракон, наше почтение и любовь.
Адекватного перевода слова «аватара» мой мозг не смог подыскать, лишь интуиция подсказала, что, по их мнению, я аватара Великого дракона, то бишь его земное воплощение. Что даже более почетно, чем Сокрушитель. Облаченная в блестящее одеяние девушка ожила. Она взмахнула руками и закружилась в танце. Отделанная железными чешуйками ткань плотно облегает тело, имитируя чешую рептилии. А развевающаяся от кисти до локтя бахрома, по‑видимому, должна символизировать крылья, равно как острые и кривые ножи на щиколотках — когти дракона. Пока изображающая дракона девушка кружится в танце, ее товарки берут бочкообразные корзинки и, образовав вокруг танцующей круг, начинают приплясывать, встряхивая содержимым плетенок.
«Едва ли там угощение», — понимаю я. Молниеносно сорвав крышки, танцовщицы тотчас опускают корзинки на землю, перевернув вверх дном.
— О дракон! — восклицают они и бросаются ко мне.
От неожиданности я немею, пытаясь, подобно хамелеону, слиться с ложем, а джинн поспешно прячется под покрывалом.
Перепрыгнув через условную водную преграду, девушки падают ниц на бледные орхидеи.
— Да… — бормочет невидимый дух кувшина. — Клумбе хана!
Лишь одна, наряженная драконом, танцовщица по‑прежнему кружится в танце среди корзинок. Ее движения стремительны, прыжки высоки, а накладная чешуя от каждого движения тонко звенит. Это еще не балет: слишком много инстинктивной, неосмысленной импровизации, начатых, но неоконченных пируэтов и первобытного темперамента, но это уже искусство: порой начинает мерещиться, что не девушка двигается в лучах утреннего солнца, а некое мифическое существо — оборотень, способный в один миг менять свой облик.
Все происходящее сейчас очень напоминает то, что, по мнению джинна, я должен был бы заказать у него. В центре композиции, на широком ложе, в окружении цветов и обнаженных девушек возлежу я — этакий всевластный султан гарема из девяти душ. Поодаль самозабвенно исполняет танец живота прелестная наложница. Но действительность все повернула круче, чем мог бы вообразить себе древний исполнитель желаний с дефектом в области основного назначения. Здесь я не повелитель и господин, здесь я бог. Ну, почти…
Взмахнув руками‑крыльями, танцовщица кузнечиком взлетела на одну из перевернутых корзин. Плетеная конструкция дрогнула, но удержала вес девушки.
«Начинаются акробатические номера», — решил я.
И ошибся.
Изображающая дракона танцовщица что‑то гортанно пропела и стремительно перепрыгнула на соседнюю корзину, опрокинув набок ту, на которой балансировала до этого.
— Ах! — слаженно вздохнули ее подружки по танцевальной труппе.
Признаюсь, с моих губ тоже сорвалось восклицание, но несколько иное:
— фу‑у‑у…
Не люблю змей. Возможно, это как‑то связано с тем, что сотворил один из их рода в Эдеме, не знаю… но это отвращение сильнее меня.
Завалившаяся набок корзина освободила заключенную в ней гадину, которая незамедлительно поспешила продемонстрировать свою принадлежность к роду кобр, поднявшись в стойке и раздув капюшон, помеченный на спине парой светлых пятен.
Перепрыгивая с корзины на корзину, словно дрессированный пес с тумбы на тумбу, танцовщица добилась того, что освободила всех пресмыкающихся, заключенных в корзинах.
Хорошее угощение…
— Ах‑ах‑ах! — стенают обнаженные тела у основания ложа. — Ух‑ух‑ух…
— Ай! Ай! — прыгает в кругу раскачивающихся в предупредительной стойке кобр девушка — якобы дракон. А змеи что собой в этом случае олицетворяют?
Злобное шипение гадов становится все громче, а их выпады стремительнее и опаснее. Может, это и изысканное зрелище, кое должно ублажать взор будущего спасителя этого мира, но мне оно не нравится. Более того, вызывает брезгливое неприятие.
Уклоняясь от броска кобры, танцовщица по мере возможности пытается нанести ответный удар укрепленным у голени ножом. Но то ли она слишком нерасторопна, то ли змеиная чешуя достаточно прочна, только результата взмахи ногами не приносят. А круг все сужается, разъяренные пресмыкающиеся становятся все наглее. Вот один из выпадов оканчивается ударом, и девушка падает на колени.
Схватив меч и издав вопль, достойный не то что жалкого аватары, а и самого Великого и Могучего дракона, я бросаюсь спасать танцовщицу от смертельной опасности, нависшей над ней в виде восьми очень ядовитых змей. Распростертые на склоне холма девушки верещат. Не поймешь — радостно или испуганно, но однозначно от всей души. Перепрыгивая через распростертые тела, я размахиваю не только мечом, но и тем единственно доступным оставшемуся в чем мать родила воину оружием, которым наделила меня матушка природа. Скажу без лишней скромности: им я владею куда лучше, чем тем же мечом. Тут и врожденная предрасположенность, и больший практический опыт. Если бы не опасение, что данный текст может попасть на глаза какой‑либо представительнице прелестной половины человечества, я назвал бы вещи своими именами, а так придется юлить и подбирать слова. Остановимся, пожалуй, на облагороженном англичанами варианте данного действа — боксе. Хотя само действо, происходящее на ринге, мало походит на то, чему обучает жизнь и инструктор рукопашного боя. Вот только применять против кобр кулак я не буду — моя жизнь не настолько отвратительна, как может порой показаться.
— Умри, гад! — ору я, занося над головой меч и перепрыгивая через узкую полоску воды.
Замершая среди раскачивающихся из стороны в сторону змей девушка, неожиданно разведя руки в стороны, делает стремительный поворот вокруг своей оси, а затем легко вскакивает на ноги.
Едва успев затормозить, я пытаюсь погасить воинственный клич, рвущийся из моих легких, но удается мне это не сразу, а лишь постепенно приглушая звук.
Зажатые в руках девушки‑дракона лезвия, чудесным образом перекочевавшие туда с ног, мелко дрожат, бросая на мое лицо яркие блики. Она немного склонила голову, тяжело дыша и игнорируя все происходящее вокруг. Если не считать бросаемых исподволь в моем направлении быстрых взглядов.
Чувствуя, как стремительно приливающая к щекам кровь окрашивает их в ярко‑красный цвет, я по мере возможности прикрываюсь рукоятью меча и ладошкой.
Обезглавленные все до одного змеиные тела яростно извиваются, сплетаясь в тугие клубки и борясь с пробегающими по мышцам конвульсиями. Но они уже неопасны.
Замерев, словно памятник глупости, я пытаюсь поймать хотя бы одну здравую мысль.
Тишина. Все словно ждут чего‑то. От меня?
— Э‑э‑э… — Я пытаюсь улыбнуться победительнице змей. Не уверен, что улыбка получилась достаточно естественной, но по крайней мере последующая фраза прозвучала в тему: — Ты молодец!
И не менее стремительно, чем до этого бежал сюда, спешу назад к ложу, уклоняясь от стелющихся под ноги хрупких орхидей и совсем наоборот — танцовщиц. На нем я, словно правитель на троне, не могу выглядеть нелепо и смешно. Уж точно приличнее, чем когда выскочил на сцену отлично поставленного театрализованного представления. Этакий герой в тесном трико с узкими красными плавками поверх, в маске и с броской эмблемой на груди: доллар без вертикальной линии на символе. И вот этот герой врывается в примерочную кабинку отдела нижнего белья, дабы спасти проглоченную бархатным бордовым нутром прекрасную принцессу. — Клац!.. — и пробудившийся разум осознает происходящее. В перепуганных женских глазах отражается не таинственный герой, а сантехник дядя Вася из соседнего подъезда, в исподнем и с надетым на голову порванным старым чулком. Это в полной мере подтверждает вернувшееся осязание. В следующий миг, захлебнувшись в волне жгучего стыда, наступает пробуждение. Но не на этот раз.
Укрывшись покрывалом по самые ноздри, я облегченно вздохнул.
Как оказалось, рано.
Моя выходка не сорвала представление, наоборот, она внушила девушкам мысль, что я не прочь сам в нем поучаствовать.
— О Великий! — пропели они, окружая ложе и касаясь пальцами края покрывала. — Великий дракон! Твой день близится…
Вцепившись в ткань, я замер, не зная, как поступить.
А танцовщицы тем временем, убрав мой меч на место, продолжают подбираться ко мне, не прекращая напевного восхваления Великого и Могучего.
— Как сам ты породил Яичницу, выйдя из драконьего яйца, так и надежда породит спасение, выйдя из авата…
«Они не будут ждать, пока надежда сама проклюнется!» — догадался я и, взвизгнув совсем неподобающим воплощению дракона образом, попытался вырваться из вцепившихся в меня со всех сторон женских, но отнюдь не слабосильных рук.
— Проща‑а‑ай… — прошелестел едва различимый голосок джинна. Вместо того чтобы прийти мне на помощь, он поспешил незаметно укрыться в своем сосуде. Тоже мне пацифист… бескрылая птица мира цвета отборного лазурита!
— Ликуйте, грядет спасенье! — перекрывая мои попытки позвать на помощь, выкрикивают девушки.
Откуда‑то из‑за деревьев донесся многоголосый стон. Кому‑то либо очень хорошо, либо совсем наоборот.
Отброшенное в сторону покрывало белым комом падает на орхидеи, и я взлетаю вверх. Впрочем, улететь достаточно далеко мне не дают. Удерживая на поднятых над головой руках, обнаженные танцовщицы несут меня навстречу моей жестокой судьбе.
Оттранспортировав меня через ручей с огарками свечей на листьях кувшинок, девушки замирают.
Трепыхаясь, словно комар в паутине, я с ужасом слежу за медленно приближающейся девушкой‑драконом, что так виртуозно владеет ножами.
Набираю полные легкие воздуха, чтобы, возможно, в последний раз в жизни испустить басовитый вопль… Не хочу вопить фальцетом! Девушка в блестящей чешуе вдруг взмахивает руками и падает предо мною ниц. Сердце мое, собиравшееся скатиться в пятки, резко меняет направление и подскакивает к горлу, закупорив выход крику. Поперхнувшись, я захожусь в кашле.
— О аватара, яви милость, выйди к покорным воле Великого дракона творениям его, — обращается ко мне склонившаяся к самой земле танцовщица, не поднимая глаз. — Даруй счастье лицезреть тебя. Пусть возрадуются и обретут надежду на нелегком пути служения дракону.
Мое сердце неуверенно вернулась в свою конуру из обтянутых плотью ребер, дрожа, но не пытаясь убежать прочь. Сдержав рванувшийся на волю сквозь открывшееся отверстие крик, я шумно выдохнул. Ох уж этот мне эзопов язык…
— Опустите меня на землю, — попросил я и, вспомнив о непосредственности примитивного мышления, поспешно добавил: — Осторожно.
Мое пожелание тотчас исполнили.
— Благодарю, — поднимаясь на ноги, сказал я. — Мне нужно одеться.
— Но разве людская одежда может быть достойна тебя? — подняла на меня глаза девушка‑дракон.
«Куда она все время смотрит?» — мелькнула мысль. Но я не дал ей перерасти во что‑то большее.
— Не одежда красит человека, — назидательно произнес я, — а визажист или имиджмейкер… то есть я хотел сказать, что человека красят его дела. — И про себя добавил: «Главное, чтобы за дела краснеть не пришлось».
После недолгого разглядывания сложенных стопкой у ложа уцелевших вещей, отчетливо сохранивших следы всех трудностей, выпавших на мою долю в бессознательном состоянии, я остановил свой выбор на помятом покрывале. Завернувшись в него, словно древнеримский сенатор в тогу, как это мне представляется: два оборота вокруг пояса, а затем свободный конец через левое плечо, я на всякий случай прихватил с собой меч и вернулся к распростертым ниц танцовщицам ночи Великого дракона.
Доносящиеся завывания моих незнакомых фанатов стали громче и слаженнее. Если прислушаться, то начинает казаться, что доносимые звуки слагаются в хоккейный клич: «Шайбу! Шайбу!»
— Теперь можно и поприветствовать собравшихся, — сообщил я танцовщице в чешуйчатом наряде, бывшей в их группе, по всей видимости, главной.
Восприняв мои слова как согласие на продолжение церемонии, девушки проворно вскочили на ноги и, вернув меня в горизонтальное, отстоящее на полтора метра от земли, положение, развернулись на девяносто градусов и рысцой бросились наверстывать время, потраченное на потакание капризам аватары дракона.
Петляющая среди низкорослых, растущих корнями вверх деревьев тропинка довольно скоро вывела нас к краю верхнего из трех уступов, который венчает понижающийся каскадом склон. Самый нижний ярус — поляна, втиснутая между каменистым берегом озера и стоящими стеной джунглями, — заполнен людьми, скандирующими:
— Дракон! Дракон!
Восторженный рев, одновременно вырвавшийся из сотен и сотен глоток при моем появлении (надеюсь все же, не вид обнаженных танцовщиц вызвал столь резкий прилив энтузиазма толпы), поднял ветер и породил чувство собственной неполноценности у целого сонма отдыхающих на облаках громовых раскатов.
Взметнулись вверх руки, затрепетали зажатые в них полоски пестрого шелка. От их мельтешения зарябило в глазах, поплыло изображение, смешиваясь в однородную массу. Не рассмотреть в ней отдельных лиц. Лишь нутром чувствуется обожание, излучаемое фанатично блестящими глазами, сливающимися в воображении в один огромный глаз дракона.
Приветственно машу рукой, надеясь, что подобный жест в этом мире не имеет какого‑либо извращенного значения.
Возросший энтузиазм собравшихся у основания горы людей указывает на верность выбранного направления.
— Продемонстрируй знак дракона! — советует главнад танцовщица, опознать которую не составляет труда. Она единственная облачена в одеяние.
— Чего?!
— Знак! — тыча пальцем мне в живот, кричит девушка.
— Но… — неуверенно протестую я, медленно постигая смысл ее требования.
Удерживающие меня руки меняют наклон тела, придав ему почти вертикальное положение. Я, терзаясь сомнениями в целесообразности данного действия, уступаю опыту главной храмовой танцовщицы, одним движением сдергиваю с плеча свободно переброшенный конец покрывала и опускаю его, открыв для всеобщего обозрения свернувшуюся вокруг пупка татуировку — Горыныча.
— Драко‑о‑он!!! — отметает мои сомнения толпа, разогнав всю живность из прилегающих к храму джунглей. Даже птицы и те бежали прочь, позабыв о способности летать. Уж на что хорошо подготовлены танцовщицы — со змеями без страха работают, и те вздрогнули, едва не уронив меня.
— Поставьте меня на землю! — с трудом перекрывая рев толпы, кричу я почти в ухо одной из девушек.
Она довольно долго с недоумением таращится на меня своими огромными голубыми глазами, заставив задуматься о цвете ее состриженных волос, но наконец‑то смысл моей незамысловатой просьбы проникает в ее сознание. И девушка незамедлительно принимается действовать. В одиночку.
Её подружки, видимо, решили, что настало время меня раскачать, и принялись дергать вверх‑вниз кому как заблагорассудится, словно кукловод игрушку со спутавшимися ниточками.
Хорошо, что привлеченная возникшей суетой предводительница труппы храмовых танцовщиц догадалась обратиться за разъяснениями ко мне, а не к кому‑нибудь еще.
— Меня! Поставьте! — прокричал я свое пожелание, сопровождая слова жестами неумелого сурдоперевода. — На землю!
Повторив процедуру дважды, я добился‑таки того, что оказался на твердой земле.
Громогласно поддержав мое решение, ярые сторонники культа Великого дракона принялись распевать религиозные гимны, смысл которых теряется в дебрях иносказаний и гротеска.
— Джимми, Джимми! Ачча, Ачча! — пританцовывая в такт, поочередно поют мужская и женская половины собравшихся, аккомпанируя себе хлопками ладоней друг о дружку и о различные части тела.
Вслушиваясь в малопонятные слова, я хожу вдоль края обрыва, разминая затекшие от долгого лежания мышцы. Волнообразное лезвие меча, заброшенного мною на плечо, раскачивается в такт моим шагам, словно дирижируя поющими.
Приблизившись к самому краю обрыва, я обнаружил, что на втором ярусе склона у стеночки расположились пары, предающиеся действу, удовольствием от которого природа попыталась уберечь род человеческий от вымирания.
— А… — Растерянность первого мгновения прошла, и я сообразил, что это не живые люди, а прекрасно изготовленные скульптуры. Мастерство ваятеля достойно всяческих похвал. Разве что замысловатые положения некоторых тел, просто‑таки недоступные живому человеку, говорят о неспособности скульптора сдержать полет буйной фантазии, лишенной и намека на скромность.
— А при чем здесь дракон? — вслух спросил я сам у себя, не волнуясь о том, что меня может кто‑то подслушать. В таком‑то гвалте?..
Треск поваленного в джунглях дерева, совпавший с короткой паузой между песнями, раздался в звенящей после шумного многоголосия тишине словно выстрел.
Впрочем, на него, кроме меня, никто не обратил внимания.
Подняв взгляд, я рассмотрел — или мне это только привиделось? — мелькнувшую среди густых крон деревьев огромную голову, расписанную под хохлому. Она появилась и тотчас исчезла, словно и не было ее никогда. Присмотревшись внимательнее, я рассмотрел лишь трепещущие в потоках влажного воздуха ветви деревьев, из темноты которых на меня смотрит чей‑то недобрый взгляд. Просто неподвижно смотрит из густой тени, словно пытаясь загипнотизировать, подчинить своей воле.
«Тролль окаменел, — вспомнил я, — и теперь служит мишенью всем голубям в окрестностях заброшенного замка, если таковые отваживаются туда залетать. Да и солнце светит так, что и в тени деревьев от него не больно‑то укроешься. Но, с другой стороны, Оля ведь говорила, что видела его идущим за нами. Впрочем, с чего я решил, что это тот самый великан? Возможно, их в местных горах водится превеликое множество, равно как тараканов в щели за мусорным баком.»
Приблизившись к девушке‑дракону, я поинтересовался:
— Долго еще?
Благо очередная песнь была печальной по содержанию и посему исполнялась вполголоса, что дало мне возможность общаться с собеседницей без риска сорвать голосовые связки.
— Что? — не поняла она, осоловело глядя на меня и счастливо улыбаясь.
— Долго еще? — повторил я.
— Что долго?
— Церемония.
— Какая?
— Эта, — вздохнув, пояснил я.
— А что? — словно испытывая мое терпение, улыбнулась танцовщица.
— Мне интересно, когда можно будет вернуться туда. — Я указал пальцем ей за спину и поспешил добавить, опережая очередной вопрос: — На ложе. Отдохнуть.
Если я думал, что после уточнения она не найдет что спросить, то глубоко ошибался.
— С кем? — поинтересовалась она, очень даже откровенно сияя глазками.
— Один. Чтобы поспать. Самому.
— Аватара дракона устал?
— Немного, — признался я, решив не объяснять основную причину, вызвавшую желание убраться с открытого пространства. Я прекрасно помню, как далеко может бросать камни рассерженный тролль.
— Сейчас. — Взмахнув рукой, она подала подругам знак. И меня стремительно унесли прочь, по ставшей традицией привычке подняв на руки.
Толпа проводила нас несмолкаемыми криками и аплодисментами.
Отказавшись от помощи в раздевании, согревании как меня, так и постели, и прочих мелких услуг, я отпустил танцовщиц и растянулся на ложе, терзаемый двумя проблемами. Они имеют общее начало: «Что делать…» Во‑первых, что делать дальше? В том плане, что не собираюсь же я лезть в пасть смертельной опасности только потому, что аборигены принимают меня за аватару дракона и Сокрушителя. И, во‑вторых, что делать, пока желание узнать расположение места, которое и короли предпочитают посещать самостоятельно, не переросло в проблему?
Ответ на первый вопрос невольно подсказал джинн, с радостным воплем вылетевший из кувшина, а второй я нашел сам, отыскав укромное местечко за раскорячившим голые ветви деревом.
Приблизившись к озеру, чтобы умыться, я рассмотрел хорошо утоптанную тропинку, ведущую к самой кромке воды, и тотчас вспомнил прелестную девушку из ночного сна. А может быть, и похожей на сон яви. Как она грациозно шла по воде, озаряемая слабым светом луны. Улыбнувшись, я зачерпнул рукой воды. Пальцы, подняв брызги, скользнули по близкому дну. Озаренный догадкой, я попробовал мизинцем определить глубину озера. У берега он погрузился до середины второй фаланги и уперся в каменное дно. А дальше?
— Вернись, я все прощу! — крикнул джинн, посыпая голову пеплом и заламывая руки.
Но я не обратил внимания на его старую как мир шутку продолжая шагать по щиколотку в воде (довольно холодной должен признаться) и наблюдать за паническим бегством из‑под опускающейся ноги юрких оранжево‑зеленых тритонов. Приближающийся с каждым шагом противоположный берег, узкой полоской вулканического стекла окаймляющий водную гладь, блестит изломанными гранями острых осколков. Среди хаотичных изломов черно‑красного обсидиана вызывающе зеленеют редкие стебли простой луговой травы, проросшие в наносной почве, как символ стремления жизни к торжеству над мертвенной безжизненностью камня.
«Неужели все озеро пешеходное?» — подумал я, делая очередной шаг.
И лишь успел взмахнуть руками, с головой уйдя под воду, жадно вцепившуюся в меня обжигающе холодными пальцами.
Вынырнув, я судорожно нащупал край круто обрывающегося каменного плато и выбрался на него, звонко клацая зубами и с опозданием понимая, как именно удалось ночной незнакомке исчезнуть с моих глаз. «Это же элементарно, Ватсон», как любил говаривать один из тех, очень редких во все времена представителей правозащитной братии, которые предпочитают использовать дедуктивный метод для поимки преступников.
— Могло быть и хуже, — заметил я, отлепив от лба лепесток кувшинки и вернув его в родную стихию. — Наверное…
Во время погружения покрывало соскользнуло с меня и теперь белесой пародией на медузу медленно погружается в толщу воды. Но желания нырять за ним у меня не возникло. После секундного раздумья я пришел к выводу, что нарушения экосистемы этого озера одно‑единственное хлопчатобумажное изделие не вызовет. А за его утерю завхоз храма дня Великого дракона и храма ночи Великого дракона, если у них не раздельный обслуживающий персонал, не обвинит меня в кощунстве и вандализме по отношению к храмовому инвентарю и не заставит возмещать ущерб в десятикратном размере.
— В болотной тине, мокрый весь, — прокомментировал джинн мое возвращение, — назад вернулся наш герой, что горделиво так ушел, презрев общение наше простое и скромное…
— Понял и раскаялся, — заверил я ультрамаринового раба сосуда и, упав на ложе, стянул на себя покрывающую его простыню, надеясь согреться.
— То‑то…
Набрав полные щеки воздуха, джинн дунул на меня, руками придерживая тюбетейку на голове, чтобы не слетела.
Теплый воздух тугой волной ударил в спину, мягко обволакивая и согревая.
«Ведь может быть полезным, если захочет», — подумал я, незаметно сползая в беспокойный сон. Равномерное гудение джинна, по производительности переплюнувшего лучшие образцы отечественных и импортных калориферов, убаюкало лучше иной колыбельной.

ГЛАВА 16
Танцоры дня Великого дракона

Не зная куда идешь — не расстраивайся, на месте разберешься…
X. Колумб

— Вставай, Сокрушитель!
— У… — Старательно игнорируя настойчивые призывы, я постарался ухватить за рукав ускользающее от меня сновидение. Оно нехотя, но повернулось ко мне и возложило на голову свои мягкие руки. «Баю‑бай…»
— Вставай! Вставай! — продолжает раздражать голос. — Тебе нужно покушать!
— Да! — Безжалостно отшвырнув сновидение, я решительно распахнул глаза и протер их кулаками. Мир вокруг приобрел резкость. Подавив зевок, я улыбнулся склонившейся надо мной Ольге: — Что‑то я дико проголодался.
Сняв с небольшого плетеного блюда глиняную плошку с рисом, она воткнула в него две длинные деревянные зубочистки.
— А мясо?
— Здесь, — подавая мне рис, ответила прекрасная валькирия.
— Да?.. — недоверчиво протянул я, гадая, как можно было спрятать кусок мяса в такой маленькой тарелке.
— Кушай. Тебе нужно силы восстанавливать.
— А я много крови потерял, — прозрачно намекнул я.
— Молоко с медом, — протянув кувшин, пояснила Ольга. — Хорошо восстанавливает в теле уровень жидкости.
— Я вообще‑то имел в виду вино.
— Драконы вина не пьют.
— А я пью, — понюхав молоко, сказал я. И, подумав, уточнил: — Не в данный момент, а вообще… Если пива нет.
— Здесь свои обычаи.
— А что пьют драконы? Согласно местным обычаям, разумеется…
— Молоко.
Сделав глоток, я едва не поперхнулся. Горло перехватило от густоты и приторной сладости напитка. Кто‑то не пожалел меда, добавив его два к одному. И не в пользу молока.
— А что‑нибудь другое?
— Воду.
— Ага, — отставив кувшин, буркнул я. И взялся за подозрительно мелкую плошку с рисом, в глубине которого, если верить валькирии, сокрыт необходимый для организма источник жиров и углеводов. — А еще?
— Настойки. Только странные. Полощут в кипятке какие‑то неизвестные мне листья, пока вода не станет грязно‑зеленой, словно из болота, добавляют полученную жижу в закипевший вар, кладут туда мед и пьют горячим.
— Ничего. Когда‑нибудь научитесь пить его охлажденным и со льдом.
— Зачем?
— Ну… Не важно. А чем еще с жаждой борются?
— Еще варят и пьют какое‑то зелье.
— Зелье? — поинтересовался я, при помощи зубочисток пытаясь отыскать в рисе кусок мяса. Но он довольно профессионально спрятался. Куда там неуловимым ниндзя…
— Ну да, — подтвердила Ольга, тряхнув огненной гривой и подозрительно косясь на мои изыскательские работы в рисовой россыпи. — Варят в воде мелкие угольки, пока вода не почернеет.
— Это, наверное, кофе.
— А почему ты не ешь? Остынет ведь…
— Да никак найти не могу… Ты уверена, что повар мясо не заныкал втихую?
— Что?
— Где мясо?
— Мясо?
— Ну да, мясо.
— В рисе. Вот кусочек, — указала пальчиком валькирия. — Вот и вот.
Присмотревшись, я был вынужден признать, что это действительно мясо, а не темные пятнышки на рисе.
— Одно хорошо — в зубах не застрянет…
Ольга промолчала, не понимая причины резкого падения моего настроения.
Мученически вздохнув, я отложил палочки, которыми смог бы совладать с приличных размеров куском мяса, но жонглировать зернами риса — это из области фантастики, и одним движением длани разрушил имидж воспитанного человека, зачерпнув ею жменю риса и ссыпав его в рот.
— Ладно, — проглотив первую порцию приличествующей дракону пищи, произнес я. — Вина драконы не пьют.
— Не пьют.
— Но мясо‑то они едят не муравьиное, а баранину или говядину. А рисом отварным наверняка нечасто балуются.
— Все может быть, — не стала спорить валькирия. — Никто не знает, чем они на самом деле питаются. А выдумывают всякое разное кто во что горазд.
— Так, может, расширим драконий рацион куском отбивной и глотком‑другим наливки?
— На ужин, — пообещала Ольга. — А сейчас доедай рис с мясом и запивай молоком. Уже вечереет. Скоро танцоры придут.
— Опять?!
— Теперь другие. Танцоры храма дня Великого дракона.
Сменив повязку на моей груди, валькирия гребнем расчесала мне взлохмаченные волосы и, подхватив посуду, удалилась, бросив напоследок:
— Не бойся, мы придумаем, как спасти тебя от смерти.
— От какой с…смерти?! — крикнул я ей вслед.
Но ответа не дождался. Если не считать таковым реплику высунувшего нос из сосуда джинна:
— Кровавой и болезненной. Ой! Идут!
И нырнул назад, оставив меня терзаться нехорошими предчувствиями наедине с двумя десятками ряженных в пестрые маскарадные костюмы визитеров. Непропорционально огромные маски, скрывающие лица, крылатые, рогатые и хвостатые костюмы и длинные шесты с привязанными по всей длине разноцветными полосками шелка.
Выйдя из‑за деревьев, они дружно подпрыгнули, крутанув шесты над головой, затем упали и отжались, сопроводив движение резким выкриком:
— Уйа!
«У этих хотя бы корзин со змеями нет», — заметил я, устраиваясь поудобнее в предвкушении предстоящего зрелища. Главное — сохранять спокойствие и не лезть со своей ненужной помощью куда не просят.
Приблизившись к основанию возвышенности, отделенной от всего прочего мира узенькой полоской ручейка, танцоры почтительно склонили головы и речитативом завели:
— О Великий дракон, прародитель бытия! Что велик на земле и могуч в небесах! Мы преклоняемся пред твоим величием и чтим твое могущество. Склоняясь перед твоим воплощением, словно перед самим тобой, мы выражаем тебе свое уважение и радостно трепещем в предчувствии близкого твоего к нам прихода.
Пока звучало вступительное слово, я успел сосчитать танцоров (ровно семнадцать) и определить для себя, кто какое животное изображает. С некоторыми костюмами это не составило труда. Трудно не узнать сильного и свирепого тигра в танцоре, затянутом в полосатую шкуру и в маске с характерным острозубым оскалом и хищным прищуром оранжевых глаз. Или богомола в человеке, чье тело покрыто ярко‑зелеными пластинами, руки соответствующим образом согнуты, а лицо закрывает треугольная маска с огромными фасетчатыми глазами и длинными усами. А вот соотнести с реально существующими представителями животного мира странное существо, одновременно наделенное укрытым перьями телом, тонким змеиным хвостом и парой длинных хоботов, растущих на месте ушей, я не смог. С трудом верится и в детальное соответствие прототипу крылатой черепахи. Словно в подтверждение теории Дарвина, наибольшего сходства при наименьшем количестве инородных деталей в костюме добился актер, изображающий обезьяну.
— Уууйййааа! — воскликнули ряженые и принялись бегать один за другим вокруг канавы с водой, размахивая шестами над головой так, что только свист стоял. — У‑у‑у…
И не поймешь, кто за кем гонится: то ли тигр за конем, то ли черепаха за тигром.
Покончив с кольцевым забегом на среднюю дистанцию, танцоры сгрудились прямо передо мною и, издав воинственный клич, принялись выбивать при помощи своих шестов дробь.
Их бы энергию да в мирных целях… Пыль из паласов во дворе выколачивать или семечки из подсолнухов. Тем не менее зрелище завораживает фееричностью красок и образов, поражает скоростью и точностью движений, увлекает внутренней энергетикой. Размытые в стремительном движении черты масок преображаются, оживая. Словно незримо присутствующие духи прообразов вселяются в безжизненные лики. Даже движения танцоров начинают разниться. Тигр грациозен, богомол порывист, свинья напориста, обезьяна… мечется от одного к другому. Ну не разорваться же ей?!
Долетевшие издалека возгласы напомнили мне о том, что после танцев, по сложившейся традиции, должно произойти мое появление перед фанатами. С последующими массовыми песнопениями и плясками.
Поскольку одежды мне не принесли, я воспользовался простыней взамен покрывала, которое ныне покоится на дне озера. Опыт одевания и ношения тог у меня ограничен одним‑единственным предыдущим разом, да и тот можно не считать, поскольку не могу с уверенностью сказать, что так носят именно тогу, а не, скажем, женское сари. Поэтому самое большее, на что мое одеяние может претендовать, это некое сходство с банным полотенцем, достаточно длинным для того, чтобы не только повязать его вокруг чресл, но и забросить свободный конец на плечо.
Опустив шесты параллельно земле, танцоры поклонились мне, а затем и друг другу.
— О воплощение Великого дракона! Что благороден в помыслах и храбр в поступках! Мы преклоняемся пред твоим благородством и чтим твою храбрость. Мы ждем того дня, когда каменные слезы твоего аватары разобьют твое яйцо.
— Это, наверное, больно, — прошептал джинн, оставаясь невидимым. И пояснил: — Камнями плакать.
Непрерывно обрушивая на меня потоки неприкрытой лести, танцоры охватили сплошным прямоугольником основание ложа и опустились на колени.
— Выйди к твоим почитателям! — воскликнули они. Не успел я величественно согласиться выполнить их просьбу, как ряженые, молниеносно просунув свои шесты под набитый соломой матрац, соорудили импровизированные носилки и вынесли меня на них к народу, который в огромном количестве собрался у основания противоположного утреннему склона холма. С первого взгляда возникло чувство дежа вю. Тот же трехступенчатый склон, то же пестрое трепетание поднятых над головой шелковых ленточек, точь‑в‑точь похожий бескрайний зеленый массив джунглей. Словно я перепутал направление, и вынесли меня на то же самое место, что и утрешние танцовщицы. Лишь присмотревшись внимательнее, я начал замечать незначительные, но все же радикальные различия. Дальний берег озера покрыт ровными прямоугольными заплатками зеленеющих рисовых полей, в центре каждого причудливым уродцем возвышается пугало с палкой в руках. И не поймешь сразу, что это: удочка или шест. Среди однородной стены непроходимых джунглей одиноко возвышается огромное сухое дерево, ветви которого украшены, словно новогодняя елка гирляндой, красными лоскутами. Если есть и другие отличия, то без бинокля их не разглядеть. По фотографиям этого и противоположного склона можно создать игру «Найди столько‑то отличий», даже не занимаясь фотомонтажом.
— Дракон! Великий дракон! — скандирует толпа. Поднявшись в полный рост, я помахал им рукой и без напоминания обнажил живот, продемонстрировав вытатуированного на нем красноголового дракона. Кто бы мог ожидать, что Змей Горыныч, своеобразное напоминание о годах в академии (семь лет прошло с той поры), может оказаться полезнее разнообразных, там же приобретенных стараниями и усилиями знаний. Покончив таким образом с не самой приятной обязанностью живого воплощения великого мифологического дракона, если верить местным легендам, остающегося и поныне живее всех живых, я смог и слезть со своего насеста и вернуться к пассивному созерцанию разворачивающегося действа. Собравшиеся внизу люди, даже без обычной в таких случаях деятельности массовиков‑затейников в лице различных очень активных, но якобы простых сторонников, организовали чествование Beликого дракона посредством восхваления моей особы. Видимо рассудив, что ему все равно, а мне приятно будет.
Окрестное зверье, разогнанное утренней группой фанатов, то ли не успело вернуться, то ли, наоборот, успело адаптироваться к шуму. Как бы там ни было, но джунгли безмолвствуют.
— Уууя! Уууя!!! — Толпа машет пестрыми тряпицами, притопывая ногами и хлопая в ладоши. — Пришел долгожданный. Воплотилось пророчество.
— Он здесь! — восклицают танцоры, выражая свой восторг частыми кивками звериных масок.
Краем уха слушая лестные, но совершенно незаслуженные отзывы, я подхожу к краю обрыва, чтобы поглазеть на изваяния, выставленные на средней площадке. Не «Кама‑сутра», конечно, но тоже весьма познавательно…
— Оп‑па! — Находящиеся у подножия третьего уступа статуи сильно отличаются от тех, которые я ожидал увидеть.
Кажется, я начинаю понимать причину двойного названия храма. Скульптурные группы, состоящие исключительно из пар противоположного пола и украшающие противоположный склон, по всей видимости, символизируют правильное, с точки зрения дракона, времяпрепровождение в ночной период жизни. К ней относится первая часть завета: «Плодитесь и живите». Вторую же часть олицетворяют сошедшиеся в смертельных поединках бойцы, потрясающие замысловатостью боевых стоек и разнообразием вооружения. Ибо что есть жизнь, как не непрерывная борьба за существование? Жестокая, бескомпромиссная, не признающая никаких правил и ограничений… С этой точки зрения образ человека с мечом символичен, а на начальных этапах развития человечества к тому же и исторически достоверен.
— Дракон, дракон! Ты так могуч, — распевают почитатели, подняв над головой зажженные факелы и раскачиваясь из стороны в сторону. Факелы страшно чадят, целые облака густой черной копоти возносятся вверх, пушистыми снежинками оседая на некогда белую ткань простыни.
Коснувшись изломанной линии горизонта, солнце налилось багрянцем, словно его притушили и оставили гореть вполнакала, и заторопилось прочь.
Полезшая изо всех щелей сырость начала концентрироваться на коже холодными капельками влаги.
— Наверное, нам пора?! — обратившись к танцорам, проорал я.
Маски переглянулись и одновременно встали на колени, опустив импровизированные носилки к самой земле, давая мне возможность взойти на них.
Переборов искушение выкрикнуть: «Но, залетные!» — я лишь махнул рукой. Поехали. Правда, чувствую я себя при этом по меньшей мере Нероном.
«Сейчас покушаю, и спать… — решил я, утомленно разминая шею. — Набираться сил после трудов праведных».

ГЛАВА 17
Нежданные и долгожданные гости

Кто с мечом к нам придет… тому мечи в орала перекуем и пахать заставим.
Надпись на шлагбауме погранзаставы

Солнце окончательно укрылось за горизонтом, отдав землю во власть ночи, а Ольги все не было. Как не было и ужина. Какой уж тут сон?
— Джинн, а джинн…
— Чего изволите? — молодцевато гаркнул эфемерный дух, выпятив грудь. Серебряные полумесяцы, в два ряда приколотые к ней, едва слышно звякнули.
— Почему она не идет?
— Ну… с точки зрения всеобщей концептуальности при…
— Джинн, — с нажимом произнес я.
— Рановато, — резонно заметил он.
Вот только мой желудок, не принимая в расчет доводы логики, настойчиво требует пищи. И желательно не пустого риса. Поскольку для меня кусок мяса, который нельзя потрогать руками, — выдумка, не говоря уж про такой, который и разглядеть‑то удается с трудом
— И долго ждать?!
— Ляг поспи, время незаметно пройдет.
— Да не могу я заснуть!
— Хочешь, колыбельную песенку спою? — с энтузиазмом предложил он.
— Сомневаюсь…
— Закрой глаза. Вот так. Хорошо… И считай вслед за мной верблюдов. Только не вслух, а про себя.
— Каких верблюдов?
— Дромадеров.
— Кого‑кого?
— Хорошо, — легко согласился раб сосуда. — Не нравятся одногорбые, считай двугорбых бактрианов.
— Да мне все равно, — признался я.
— Вот и замечательно. Готов?
— Да, — заложив руку за голову, ответил я.
— По пустыне шел ишак. Вах! А за ним верблюды. Сосчитай их и засни. Вах! Один верблюд по пустыне идет. Вах! Два верблюда по пустыне идет. Вах! Три…
До восемьдесят третьего я исправно повторял считалочку за джинном, потом перестал. На сто сорок седьмом у меня разболелась голова. До двести четвертого я терпел, а потом взмолился:
— Прекрати!!!
— Как?! — изумился джинн. — Ты до сих пор не уснул?
— Нет, — перевернувшись на бок, ответил я. — Что‑то у меня голова болит.
— Это мы легко исправим…
— Не нужно, — поспешно отклонил я любезное предложение джинна. — Мне она дорога как память.
— Чья?
— Моя.
— О ком?
— Обо всем. О тебе, например…
Почесав мясистый стручок носа, джинн скосил глаза к переносице, надул губы.
— Да‑а‑а… уж, — проговорил он с кислой миной. Неужели не рад тому, что останется в моей памяти?
Может, обижается, что я его пробку не вернул? Так это мы мигом уладим.
— Кстати, джинн, относительно твоей пробки…
— Какой пробки?
— От кувшина, — пояснил я. — Ну, той, которую я нечаянно проглотил.
— И что с ней? — спросил джинн.
— Ничего. Я, конечно, не проверял, но думаю, что она сохранилась в первозданном виде.
— Где?
— Вон там, — указал я пальцем направление. — За деревцем.
— Пускай там и остается, — решил ультрамариновый дух кувшина.
— Как скажешь, — излишне поспешно согласился я, испытав моральное облегчение. — Как скажешь.
И растянулся на ложе, созерцая робкое мерцание первой появившейся на небе звезды. Крохотный бледно‑голубой светлячок, зависший где‑то в бескрайних глубинах космоса. Следуя его примеру, на темном полотне неба стали появляться другие светлые точки — звезды. Одни ярче, другие крупнее, они очень скоро украсили небосвод богатой россыпью холодных огней, поглотившей своим разнообразием индивидуальность каждого из них. Моргнув, я уже не смог отыскать ту, первую звезду, бросившую вызов тьме.
— Потрясающе, — прошептал я.
С каждым стуком сердца мое тело словно поднимается над землей, приближаясь к звездной россыпи. Необъятность безграничного простора окутывает сияющим коконом, как Драгоценный жемчуг крохотную песчинку. Начинаешь чувствовать себя частью чего‑то действительно Великого и Вечного.
— Да… — согласился джинн. — Словно алмазное колье на загорелой дочерна груди прекрасной наложницы.
— Ничто человеческое не чуждо философам, — заметил я.
— Это ты к чему? — Перекрутившись словно веретено, ультрамариновый дух заглянул мне в лицо.
— А еще мог бы сравнить с осколками стекла на черном после дождя асфальте.
— А что, похоже? — поинтересовался джинн.
— Похоже, — вынужденно подтвердил я, поднимаясь, — но непоэтично.
Сказал и едва не пожалел о сказанном, ибо по своему скромному опыту могу утверждать с уверенностью: о поэзии и философии джинн может разглагольствовать бесконечно. Возможно, я немного и преувеличил, но то, что терпение слушателя заканчивается много раньше, чем поток мыслей джинна, облаченный в слова, — это точно. На этот раз дискуссия прервалась, не успев и начаться, джинн только и успел произнести:
— О поэзия!..
— К нам гости, — возвращая на грешную землю сознание философа из кувшина, воспарившее в невидимые выси, сообщил я.
Джинн тихонько ойкнул. Серебряный кувшин дрогнул и со свистом, словно пылесос, втянул призрачное тело внутрь себя.
Появившись из‑за деревьев, темная фигура замерла на границе света и тьмы, словно в нерешительности или выжидая чего‑то.
— Кто ты? — спросил я незваного посетителя, про себя предположив: «Наверное, кто‑то из обслуживающего персонала храма дня Великого дракона и храма ночи Великого дракона. Разбери поди, чья очередь дежурить…»
Силуэт качнулся, но ответа не последовало.
— Эй! Ты меня слышишь?
Если незнакомец и услышал обращенные к нему слова, то вида не подал.
— Кто ты такой? — настойчиво повторил я вопрос, свешиваясь с края ложа. Рукоять меча мягко легла в ладонь, вселяя уверенность. А то мало ли что… Может, это агрессивный иноверец — антидраконист какой‑нибудь. То, что Ольга про таких не упоминала, ни чем не говорит. Кому хочется вспоминать о плохом? Или засланный убийца злобных паразитов…
— Отай мой месь, — шепеляво потребовал пришелец, стремительно бросаясь ко мне.
Призрак из покосившейся башни брошенного замка, узнал я и, вскочив, стал в защитную стойку.
— За зубами пришел?
— Мой месь, — заявило беззубое привидение, позорящее весь свой род дезертирством с вверенного ему поста. Ибо доподлинно известно, что призраки не могут бродить по свету куда захотят, они привязаны к одному месту. Ежели ты привидение кладбищенское, то и броди себе меж надгробий да оградок, а ежели замковое, то мышей по подвалам гоняй, звени цепями иль еще чем, стони по ночам жалобно, но зачем же призрака‑шатуна из себя изображать?! Ненормальный какой‑то! А эти опасные…
Подняв над головой топор, призрак перепрыгнул через канаву. Танцующие среди листвы кувшинок огоньки даже не дрогнули. Как это я проморгал, когда заменили свечи?
— Велни мне месь, — потребовал беззубый дух, сверкая глазами.
— Бери, — разрешил я, протянув клинок рукоятью вперед.
— Мой!!! — взвыл призрак, отбрасывая топор в сторону и двумя руками хватая протянутый меч. Пальцы свободно прошли сквозь гарду, сжавшись несколькими сантиметрами ниже. Не желая верить очевидному, привидение повторило попытку. Еще и еще раз.
— Интересно, — заявил джинн, показавшись из бутылки, — идиотизм — это заразно?
— Ну… — неуверенно протянул я, задумавшись над вроде бы очевидным ответом. Вспомнились некоторые факты из истории человечества, подводящие к выводу, что не без этого. — Иногда.
— Это как? — уточнил джинн, держась подальше от истерически машущего руками призрака, довольно противно завывающего при этом.
— А так, что окружение очень сильно и довольно быстро меняет сознание человека, подстраивая его под общий фон. Хотя бывают исключения. Порой и одного идиота хватает, чтобы взбаламутить целую группу в общем‑то нормальных людей. И они начинают вести себя так, что потом только диву даются: «Как, неужели это сделали мы?! Не может быть!»
Убедившись, что руками меч взять не удастся, призрак попытался ухватить его беззубым ртом. С тем же результатом.
— Ладно, побаловали, и будет, — заявил я привидению, развернув меч и взяв его за рукоять.
— Месь, месь… — выдергивая ворс из боков наброшенной меховой шкуры, скулит призрак.
Мне поневоле становится его жало. Он такой несчастный, беспомощный…
— Может, в замок вернешься? — предложил я ему. — Там спокойно.
— Снасяла велни мне месь.
Скорее догадавшись, чем разобрав, что он сказал, я опустил руки, выражая свое бессилие в этой ситуации. Меч острием уткнулся в землю, срезав цветок орхидеи.
— Лучше вернись на…
— Он мой! — выкрикнул призрак, не дослушав доброго совета. И схватил меня за горло.
Его пальцы надавили на трахею, лишая возможности дышать.
— Он мой! — обдав меня смрадным дыханием, прошипел беззубый призрак, усиливая хватку.
«Этого не может быть!» — задыхаясь от недостатка воздуха, потрясенно подумал я. Перед глазами поплыли разноцветные круги, руки безвольно обвисли вдоль тела.
«Нет!» Из последних сил рванувшись, я попытался ударить призрака мечом по касательной снизу вверх, чтобы заставить хоть на миг ослабить хватку. Я вложил в удар всю оставшуюся силу и всю жажду жизни. Меч взлетел, со свистом рассекая воздух, но ожидаемого удара не последовало. Призрак, внезапно сделавшись нематериальным, провалился сквозь меня, а затем и сквозь ложе. Растерявшись, я едва не выпустил меч. Лишь железная хватка самостоятельно среагировавших пальцев кибернетической руки удержала его.
Развернувшись, я замер, прислушиваясь к доносящимся из толщи ложа крикам и стонам. Занесенный над головой меч мелко дрожал, готовый обрушиться на голову призрака, едва та покажется. Хватит играть с ним в благородство! Это неправильное страшило уже дважды едва не убило меня. Нет, трижды, если вспомнить попытку ударить топором на крыше покосившейся башни, или даже четырежды…
— Тренируешься? — раздался голос из‑за спины. Подпрыгнув от неожиданности, я взмахнул мечом.
— Осторожнее, — предостерегла Ольга, уронив корзинку и поднырнув под лезвие. Распрямившись, она обхватила меня руками, фиксируя мою правую руку в поднятом положении, из которого невозможно нанести удар.
Видимо следуя храмовым правилам, валькирия не носит под накидкой доспехов, что делает прижавшееся ко мне тело таким близким и податливым.
— Ты такая горячая, — невольно вырвалось у меня.
— Правда? — Вскинув голову, она посмотрела мне в лицо.
— Да, — ответил я и заглянул в зеленые озера ее глаз, по которым плывут светящиеся отражения огоньков. И утонул в их бездонной глубине. Нежно прижав ее к себе свободной рукой, я вдохнул запах трав, исходивший от ее волос. Дыхание мое перехватило от пронзительно‑сладкого восторга. — Оленька…
— Волье плоклятое! — высунув голову, заявило беззубое привидение, разрушив очарование момента и тем самым удлинив список моих претензий к нему до нескончаемости.
— Кто это? — задернув меня за спину, поинтересовалась Ольга, напрасно пытаясь нащупать на поясе меч. Вспомнив об его отсутствии, она выхватила левой рукой нож.
— Одно невоспитанное привидение, — пояснил я, сверля его гневным взглядом.
— Откуда?!
— Из замка.
— А что он здесь делает? — удивилась валькирия, делая плавные пассы выставленной вперед правой рукой.
— Велни месь, волье!
— А чего он кричит?
— Хочет, чтобы я ему меч отдал, — признался я.
— Ему‑то он зачем? — удивилась Ольга.
— Он мой! — заявил призрак, бочком выбравшись из ложа. Затем стремительно подхватил брошенный топор и, зловеще хохоча, завертел его над головой.
— Держись за моей спиной, — сказала валькирия, сбрасывая накидку и наматывая ее на руку.
Более прелестной картины трудно себе представить! А уж передать словами можно лишь бледные отголоски эмоций, возникающих при виде ее открытой взору красоты. Это очаровательно, пленительно, обворожительно…
— Мой… мой… — потеряв нить мысли, лепечет призрак. Я смотрел на Ольгу и улыбался.
— Мой… мой…
— Вай! — воскликнул джинн со свистом вылетев из кувшина. — Ты меня достал!
— А это кто? — спросила валькирия, нервно передернув плечами.
— Я джинн из кувшина, — сообщил сотканный из дыма дух, вытаращив на нее глаза. — О…
— Мой… мой… — словно заведенный бормочет беззубый призрак, роняя на грудь слюну.
Джинн, справившись с потрясением, поспешно отрастил себе вторую голову — с пупырчатой синей лысиной, бородавкой на носу, тремя волосками на бороде и без глаз. Наверное, чтобы не отвлекалась. Новоявленная голова задумчиво пошамкала губами и заявила:
— Значит, так…
Джинн, не отрывая умильного взгляда от засмущавшейся валькирии, достал из кармана ставших малиновыми шаровар стеклянную пробирку и пинцет. Затем удлинил руку, дотянулся до призрака и выдернул из наброшенной на его плечи шкуры пару шерстинок. Поднеся их под украшенный бородавкой нос, он внимательно принюхался и, признав годными, аккуратно поместил в пробирку. Для чистоты проводимого эксперимента джинн плюнул туда и, выдернув из своей бороды одну из трех сохранившихся волосинок, бросил ее следом.
— Песчинка как родит пустыню, шерстинка пусть родит зверину. Роди!
Взмахнув пробиркой, джинн вытряхнул из нее комочек слизи, которая на землю упала уже огромной волосатой тварью. Единственной выступающей частью тела у нее являлась клыкастая пасть. Зубки у Тихона побольше будут, но вот их количество… Оскалившись, существо стремительно бросилось к своему генетическому отцу.
Беззубый призрак взвизгнул и бросился бежать со всех ног. Видимо, наброшенная на плечи шкура дорога ему как память и он не желает с ней расставаться, либо она намертво приросла от длительного ношения.
— Вот так‑то, — сказал джинн. И временная голова со звонким хлопком рассосалась.
Ольга поспешно набросила на себя накидку, поняв, что мне на данный момент ничто не угрожает. Разве что избыток адреналина в крови. Последним из поля моего зрения исчез крохотный силуэт дракона на ее плече, который вполне может оказаться знаком посвященного куда‑то там с правом допуска в храм.
Джинну, в отличие от меня, не удалось сдержать разочарованного вздоха. Убрав в карман пинцет и пробирку, он пожал плечами и молча скрылся в своем серебряном жилище.
— А я тебе покушать принесла, — вспомнила валькирия, наклоняясь над упавшей корзинкой. — Даже вина раздобыла.
— Не пролилось?
— Нет.
— Умница.

ГЛАВА 18
Самоотвод без оглашения

Доставая Винни‑Пуху последний горшочек меда, я впервые пожалел о том, что я вегетарианец.
Кролик

— С Тихоном все в порядке?
— Это с мутантом из Диких пустошей? — переспросила валькирия, наполняя деревянную плошку молодым вином из литрового бурдюка.
— Он не из пустошей… но не важно.
— А что с ним станется? Сожрал целую гору костей, забрался в нору и дрыхнет.
— А Викториния?
— Принцесса Викториния… э… тоже пребывает в полном здравии.
— Да уж, — усмехнулся я. — Здоровье у нее лошадиное. — Не восприняв шутку, Ольга наморщила лобик и в очередной раз за эту ночь напомнила:
— Нам нужно уходить отсюда.
— Я ведь не против, — улыбнулся я, — но к чему такая спешка? Поживем некоторое время на полном довольствии, я раны залечу, и можно в путь‑дорожку. Организую почетный эскорт, лепестками роз нам путь усыпать будут и все такое прочее… Ты согласна?
— Да, — кивнула Ольга. — Но нет.
— Отчего же?
— Времени больше нет. Завтра утром начнется воззвание к Великому дракону.
— Ну и что? — Я непонимающе смотрю на валькирию, такую прекрасную в ореоле лунного света, что это отрицательно влияет на мою способность сосредотачиваться на чем‑либо ином. — Пускай себе поют.
— Да как же!.. Наверное, я должна кое‑что рассказать тебе об обряде возвращения дракона.
— Какого? Дневного или ночного?
— Он един.
— Понятно. Вернее, ничего не понятно, но… рассказывай.
— Я послушаю, вы не против? — поинтересовался джинн, высунув из погнутого горлышка кувшина голову в тюбетейке. А затем, не дожидаясь нашего согласия, выбрался по пояс, держа в правой руке свиток чистой бумаги, а в левой — остроконечно заточенное павлинье перо. — Ну‑ну…
— А разве не полагается кувшин пробкой закупоривать? — поинтересовалась рыжеволосая валькирия.
— Не отвлекайся, — сказал я. — Рассказывай о моих местных поклонниках.
— Да‑да, — поспешно поддакнул джинн. — Будьте так любезны, утолите информационную жажду истосковавшейся по хорошему рассказу души…
— Для начала расскажу, наверное, о сущности обряда возвращения дракона на Яичницу, а затем о различиях, которые существуют в практическом его проведении различными народами, — решила валькирия. — Сам обряд возвращения, как видно из названия, должен вернуть дракона‑прародителя на Яичницу, чтобы он изгнал с нее появившееся зло и вернул мир к гармонии и процветанию.
— С этим все понятно.
— Помедленнее, — попросил джинн, в две руки конспектируя сказанное.
— Чтобы дракон вернулся, нужно разбить оставленное им яйцо, и он выйдет из него.
— Как? Он же улетел!
— Это не важно, — отмахнулась Ольга. — Он же дракон. Ему подвластно все.
— Понятно.
— Вернувшийся дракон наделит тебя могуществом и его меньшие братья станут покорными твоей воле, как покорны его.
— Заманчиво, — признался я. — А как будет осуществляться управление ими? Голосом, мысленными командами или какими‑то специальными жестами?
— Какое управление?
— Простое. Что‑то вроде того как: «лети туда‑то, сожри того‑то».
— Кто может постичь замыслы Великого дракона?
— Ладно. Продолжай. С этим разберемся в свое время.
Валькирия отобрала у меня опустевшую плошку и поставила ее поверх ставшего плоским бурдюка. Сплетя пальцы на колене, она продолжила свой рассказ:
— Все народы ждут Сокрушителя, который пробудит дракона, вернув на Яичницу благополучие. Кроме общего прозвища каждый народ дал ему свое, основанное на представлении о характере и сущности Сокрушителя. Имперцы верят в приход Повелителя драконов, идайцы ожидают появление воплощения Великого дракона, ханийцы ищут Наездника драконов, а русичи готовятся к приходу витязя Триединого дракона.
— И это все я?
— Да, Сокру…
— Мы ведь уже договорились, — погрозив ей пальчиком, напомнил я. — Меня зовут…
— Иван.
— Умница.
— Да, Иван, это все ты, — произнесла зарумянившаяся валькирия.
Вот уж не ожидал…
— Если бы собрать четверых, больше шансов пробиться к яйцу.
— Но ты один, — напомнила Ольга. — И ты пробудишь дракона.
— Так что там у нас с обрядом?
— Вот здесь существуют серьезные разногласия. Сокрушитель, по мнению имперцев, в одиночку дойдет до центра гнезда и своим сияющим мечом расколет скорлупу яйца, вернув дракона и став Повелителем драконов. Но до этого он должен сперва пройти обряд благословения на ратный подвиг, во время которого перед его мечом преклонятся все бароны, князья и сам император, наделяя его силой веры всех имперцев.
— Понятно, герой‑одиночка на белом коне и с сияющим мечом в руках.
— Про звезду забыл, — подсказал джинн.
— Какую звезду?
— Ну не героя же? Конечно, ту, что во лбу горит.
— А…
— Русичи в соборах Триединого дракона готовят специальных бойцов, лучшие из которых составят дружину и под предводительством витязя отправятся к яйцу. Во время обряда будет проводиться отбор достойных следовать за тобой.
— Очень достойно, — заметил я. — Не ждать, пока кто‑то будет таскать для тебя каштаны из огня.
— Выбора не было, — с сожалением призналась Ольга, — на север мы не смогли бы пробраться. Извини.
— Да что ты? Все хорошо. Рассказывай дальше.
— Ханийцы растят специальный табун жеребцов, которые быстры и выносливы и спины которых не знали наездников. Насколько я знаю, о действиях Наездника драконов они ничего не предполагают. Он‑де избранный, ему и решать.
— А местные?
— Здесь все двузначно. Последователи учения дня Великого дракона, основные постулаты которого высек на склоне храма древний мудрец Бос Хари Наел, считают…
— Что‑то я их не заметил.
— Они за рядом изваяний, с земли хорошо видны, — пояснила рыжеволосая красавица. — Так вот, они считают, что хунь аватары Дра…
— А это что за орган?!
Джинн многозначительно хихикнул, но от комментариев воздержался.
— Хунь, — пояснила Ольга, — это душа, сбросившая оковы тела.
— А… И?
— Она должна вознестись к небесам, и оттуда в день возвращения дракона обрушиться каменным градом, который расколет скорлупу и вернет дракона.
— Это как?
— На огне.
— То есть? — разволновался я.
— Аватара дракона войдет в дупло праматери всех деревьев на Яичнице и, сгорев в пламени ее пылающего ствола, отпустит хунь в свободный полет на небо.
— Я на это не согласен. А другие чего хотят сотворить со мною?
— Последователи ночи Великого дракона?
— Они самые.
— Согласно учению их наставника Чу‑Ю Са Ло после вознесения никакого каменного дождя не будет. Душа вселится во всех малых драконов, и они совместными усилиями возвратят Великого дракона. Последователи ночи дракона полагают, что это знаменательное событие произойдет ночью, а соответственно их оппоненты — что возвращение свершится днем. В остальном различий нет.
— Нужно бежать! — вскочив на ноги, заявил я. — Сейчас же.
— Постой, — ухватив меня за край простыни, взмолилась валькирия. — Сейчас нельзя. Завтра.
— Завтра? Завтра?!
— Да. Во время обряда все будут молиться, так что мы сможем незаметно уйти.
— Они меня завтра сожгут!
— Нет. Не завтра. Сожжение намечено на послезавтра. А завтра они будут… э… выражать свое почтение дракону.
— Мне?
— Нет. Самому Великому дракону. А мы незаметно уйдем.
— Это правильно. А как?
— Завтра с восходом солнца все последователи соберутся у праматери деревьев и будут там молиться целые сутки, пока встающее солнце не оповестит о том, что необходимо привести аватару. Мы в это время тихонько переправимся через реку, а затем поспешим на восток.
— А погоня?
— У нас будет достаточно времени, чтобы уйти далеко и сделать ее бессмысленной, — успокоила меня валькирия, потянувшись своим грациозным телом. У меня непроизвольно, словно у собаки Павлова при виде лакомого кусочка, навернулась слюна. Сглотнув ее, я нашел в себе силы задать вопрос, но не отвести взгляд:
— Мы разве не поедем на конях?
— Здесь нет коней. А на слонах или буйволах быстро не ездят. Так что преследователи будут двигаться тоже пешком.
— Значит, так. —Я стал загибать пальцы. — Во‑первых, мне нужна одежда. Во‑вторых, запас продовольствия. И, в‑третьих, дрова. Эй, джинн, ты мне поможешь?
— Может быть, — ответил призрачный раб сосуда, играя на пергаменте сам с собой в крестики‑нолики. — А в чем?
— Сможешь незаметно принести сюда охапку дров побольше?
— Может быть… А зачем?
— Костер устроим. Прощальный.
— А зачем? — одновременно спросили джинн и Ольга.
— Создадим иллюзию сгорания аватары, то есть меня, с последующим отлетом моего… ну, этого самого… Как там его? Короче, освободившейся души в заоблачные дали с миссией бомбардировки драконьего яйца камнями и захвата контрольного центра малых и средних драконов.
— Как скажешь, — поспешно согласилась валькирия, пряча от меня свои зеленые глаза.
— Я за дровами, — выпалил джинн и, достав из кармана массивный колун, отправился прочь, напевая под нос: — В костер деревья — до неба дым. Мы сад в пустыню превратим.
— Постой! — окликнул его я.
— Чего еще?
— Просто насобирай сушняка. Тихо. Своим топором ты все окрестности на ноги поднимешь.
— Этим, что ли? — уточнил джинн, подняв свой огромный колун над головой. И, молодецки ухнув, ударил им о ствол ближайшего карликового дерева.
— Пшиии… — сделал топор, сдуваясь.
— Такую вещь испортил, — опечалился джинн. И засунул уменьшившийся до размера носка колун обратно в карман, взамен вооружившись лобзиком. — Какие еще пожелания будут?
— Никаких.
— Вот и хорошо.
Когда джинн неспешной походкой скрылся за деревьями, я пожал плечами. Странный он какой‑то…
— Что ты хочешь сжечь?
— Себя.
— Но… но… я думала…
— Понарошку, — успокоил я расстроившуюся валькирию. — Чтобы все подумали, будто моя душа уже там, готовит метеориты покрупнее и изучает драконий язык. Зачем нам погоня, правда?
— Угу.
— Вот и хорошо.
— Ляг, — попросила Ольга. — Я повязку сменю. — Растянувшись на ложе, я заложил руки за голову и сладко зевнул.
Обследовав рану, валькирия осталась довольна ее состоянием, но все же смазала ее какой‑то бурой кашицей и приложила поверх зеленый лист подорожника.
— Иван, перевернись на бок.
Покончив с лечебными процедурами, Оля убрала в корзинку баночки с целебными снадобьями и перевязочным материалом, а поверх сложила пустую посуду.
— Поспи немного, — посоветовала она. — Наберись сил. Нам предстоит долгая и трудная дорога.
— Все будет хорошо, — пообещал я.
— Все будет хорошо, — согласилась она.
И ушла, оставив витающий в воздухе аромат своего тела.
Растянув в улыбке губы, я проводил ее взглядом, а затем блаженно прикрыл глаза, намереваясь немного вздремнуть.
— Куда сваливать?!
Вздрогнув от неожиданности, я распахнул глаза, с недоумением обнаружив нависшее надо мной дерево. Высохший и потрескавшийся ствол со свисающей лохмотьями корой, обломанные ветви, сгнившее корневище и ярко‑зеленые пятна мха.
— Быстрее решай, — пробасило дерево. — Тяжело же.
— Ну… — Я попытался отодвинуться.
Из черного провала дупла высунулось темно‑синее от натуги лицо джинна и повторило вопрос:
— Так куда положить?
— Туда, — указал я пальцем и облегченно перевел дух. Затрещав ветвями, дерево опустилось на орхидеи рядом с ложем.
— Маловато будет, — пробурчал джинн и отправился за следующей партией дров.
«Хороший выйдет костер», — подумал я, засыпая.

ГЛАВА 19
Загадочный очкарик

Почему у тебя голова плоская?
Шуруп

Так бьют кто ни попадя…
Гвоздь

Не… Когда бьют не попадя, то получают по пальцу… и тут уж у меня уши краснеют.
Стена

— Где я?
Этот вопрос невольно сорвался с моих губ, едва я открыл глаза, разбуженный доносящимися издали криками, в которых непритязательное ухо может уловить поползновение на некое подобие гимна.
Передо мной высятся сложенные один поверх другого стволы деревьев, с которых длинными размочаленными лохмотьями свисает потрепанная временем и безжалостным солнцем кора. Изломанные ветви хаотично топорщатся во все стороны, узловатые и корявые. Гнилые корни, некогда могучие, беспомощно смотрят в небо, роняя подсыхающую землю.
— Что за… — Я обернулся. Картина та же.
— Ау, Иван! Ты где? — донесся обеспокоенный женский голос из‑за завала.
— Здесь, — сообщил я, продираясь сквозь бурелом.
— Что тут случилось? — подав мне руку, спросила Ольга.
— Не знаю, — ответил я, рассматривая сложенные штабелями вокруг ложа сухие деревья и теряясь в догадках. А затем вспомнил…
— Джинн‑лесоруб!
Кажется, он несколько переусердствовал… своим лобзиком.
— Когда ты говорил про дрова и костер, я представляла себе все несколько иначе, — заметила валькирия.
— Я тоже, — чистосердечно признался я. И добавил: — Если это поджечь, будет видно и на луне… Эй, джинн!
Ответом мне послужило недовольное бормотание и последовавший за ним раскатистый храп.
— Умаялся, бедный, — пожалела Ольга. — Всю ночь, поди, таскал.
— Угу, — согласился я. — Ударник полупрозрачный. Или лучше сказать передовик плохо видимого фронта? Или… Что‑то меня на сарказм потянуло. К чему бы это? Не знаешь?
— А чего тут знать? К дороге дальней.
— Уже пора?
— Пора, — ответила Ольга и протянула ворох тряпья. — Вот одежда.
— Подожди здесь. Я переоденусь. И не подсматривать… — Сказать оказалось значительно легче, чем сделать. А когда было иначе?
Ценой неимоверных усилий, пучка невосполнимо потраченных нервов и двух длинных царапин на предплечье я пробрался обратно к ложу. Положил полученные от Оли тряпки, расправил их и растерялся. Это моя одежда? И чем она отличается от того, что в данный момент условно укрывает мои телеса от непогоды? Прямоугольной формы тряпка, отличающаяся от простыни лишь размерами и худшим качеством ткани. Она раза в полтора длиннее, но вдвое уже.
— Оля?
— Тебе нужна помощь? — в ответ спросила валькирия.
— Э… Нет‑нет! Сам справлюсь, — самоуверенно заявил я. — А штанов случайно нет?
— Нет.
— Понятно… Эй, джинн!
— Хр‑р‑р…
К тому времени, когда от моей энергичной тряски джинн проснулся и показался из завязанного узлом горлышка сосуда, мое терпение почти иссякло, а его лицо приобрело нездоровый синюшный оттенок. Видимо, немного укачало.
— Джинн, а джинн…
— Чего тебе надобно, старче?
— Это ты кому? — растерялся я.
— Да так, — неопределенно ответил он. — Не бери в голову. Зачем разбудил?
— Сшей мне с этого куска ткани какие‑нибудь штаны, — попросил я. — Или хотя бы шорты.
— Зачем штаны?
— Носить.
— А я что, на швею‑мотористку похож?
— Не знаю.
— Тебе надо — ты и шей. А лучше не выделывайся, а носи что дают.
— Тебе трудно, да?
Джинн задумчиво почесал затылок и посмотрел на свои пальцы. Отыскал непонятно каким чудом засевшую там занозу и, продемонстрировав мне темнеющую на коже точку в качестве производственной травмы, заявил:
— Я всю ночь трудился не покладая рук, здоровья не жалея, а ты? Вместо того чтоб похвалить, капризами своими изводишь… Кто куда, а я спать. Кувшинчик‑то не забудь в карман положить! Сгожусь еще.
— Жаль. А я возлагал на тебя такие надежды.
— Привыкай к самостоятельности, — пробурчал джинн и достал из кармана клубок ниток. — Держи.
— Но…
— И это тебе. И это.
Взяв протянутый наперсток и иглу, отличающуюся от гвоздя отсутствием шляпки и присутствием отверстия, я вернул их владельцу со словами:
— Времени нет. В путь пора.
— Как хочешь, — пожал плечами призрачный дух.
— Может, позже, — неопределенно предположил я. — Эй, постой!
— Ну чего тебе еще нужно? Дзинтарс?
Судя по мученическому выражению лица джинна, любая моя просьба заранее обречена на отказ, корректность которого напрямую зависит от продолжительности ее изложения.
— Без тебя мне костер не распалить, — сказал я.
— Дров наноси, — принялся загибать пальцы ультрамариновый дух. — Костер сложи. Еще и разожги с одной спички… А сам что‑нибудь сделать для разнообразия не пробовал?
— Но послушай…
— А я что делаю? — изогнул брови джинн. — Вместо того чтобы отдыхать после трудов ночных.
Проигнорировав его в общем‑то справедливое замечание, я изложил ему свой план:
— Нам нужно уйти уже сейчас, а костер нужно разжечь завтра под утро. Чтобы он своим полыханием не привлек раньше времени внимание местных поклонников и они не обнаружили бы моего бегства. Вот я и подумал, что ты мог бы… Впрочем, это не важно. Как я могу просить от тебя помощи? Ведь свои обещания ты выполнил, теперь настал мой черед.
— Ты это… — растерялся джинн.
— Скажи, где тебя лучше оставить. Здесь столько людей — выбирай в хозяева любого.
— Чего ты так долго? — прокричала Ольга. — Нужно спешить.
— Минутку.
Поставив кувшин с джинном на край ложа, я отбросил простыню и намотал полученную от валькирии ткань на манер детского подгузника. Неэтично, зато практично с точки зрения комфортности во время длительной скачки — надеюсь, Викториния не откажется прокатить меня на себе. Затем, брезгливо поморщившись, натянул на плечи свой пиджак, сменивший естественный светло‑коричневый цвет на камуфляжный хаки и приобретший пару прорех. Мечом отрезал от ставшей ненужной простыни полосу шириной в две ладони и, обмотав ею для безопасности лезвие меча, просунул последний в широкое кольцо на боку пояса, который тотчас надел и затянул потуже.
— Решил? — взяв кувшин в руки, спросил я у погруженного в мысли джинна. — Где тебя лучше оставить?
— Мне и в твоем кармане не тесно, — довольно прозрачно намекнул он.
— Ты хочешь остаться со мной? — напрямик поинтересовался я.
— Да, — не менее прямолинейно ответил джинн.
— Это же прекрасно! — обрадовался я.
Затрещали ветви, и в образовавшемся зазоре появилось обеспокоенное девичье личико, обрамленное непокорной гривой волос цвета потемневшей от времени меди.
— Что‑то случилось? — спросила валькирия, бросив взгляд на мое странное одеяние, но ничего не сказав о его несуразности. Может статься, подобное сочетание взаимоисключающих деталей гардероба с моей легкой руки войдет в моду. Позже, если выполнится несколько маловероятных условий из серии все тех же «если». Если мне повезет и удастся избежать подстерегающих меня повсюду опасностей. Если об этом будет потом кому рассказать. Саморазмножающиеся псевдоочевидцы не в счет. Если я, вопреки собственному скептицизму и благоразумию, все же возвращу Великого дракона на Яичницу. Придумают же названьице… Если так будет угодно Судьбе. И еще целый том различных «если» калибром поменьше.
— Уже собрался, — сообщил я, взяв в руки кувшин.
— Про костер не волнуйся, — заверил меня джинн, необычной формы и цвета туманом растянувшись на ложе. — Я все сделаю в лучшем виде. С задором, с огоньком… Полежу тут, высплюсь до темноты и все оформлю в лучшем виде, а потом догоню вас. Ты, главное, кувшинчик мой не потеряй.
— Не потеряю.
— Пошли, — поторопила меня Ольга. — Остальные тревожиться будут.
Я осторожно засунул обитель призрачного исполнителя желаний в карман и бросил напоследок:
— Удачи! И до встречи.
— До встречи.
Затрещав сухим хворостом, я выбрался из завала и последовал за валькирией. Мы пошли между чудными деревьями без листвы, чьи тоненькие голые веточки дрожат на ветру, словно от холода, вниз по узкой тропинке, частично вырубленной в теле горы людскими руками, частично созданной самой природой в давние времена, когда по этим склонам волна за волной стекала сжигавшая все на своем пути магма, наползая слой на слой, смешиваясь, дыбясь и проседая. Остывая, она образовала причудливые нагромождения, много позднее использованные людьми для своих целей. За века ступени стерлись от шорканья множества ног, покрылись трещинами эрозии и стали опасными для ступающего по ним человека. Одно неверное движение, и ты… нет, не отец, как гласит народная мудрость, а в лучшем случае безвестный последователь сына, и не чьего‑либо, а самого Дедала.
— Могли бы и перила соорудить, — пробурчал я, двигаясь задом наперед и цепляясь пальцами за незначительные углубления в стене. — Если до эскалаторов не додумались.
— Осторожно! — предостерегла меня Ольга. — Голову пригни.
Вместо того чтобы послушно опустить голову, я обернулся, дабы сперва узреть опасность, а уж после оценить и по возможности избежать ее.
Бумс! Из глаз брызнули искры, которые организм поспешил залить слезами для предотвращения пожароопасной ситуации.
— Не ушибся?
— Кость цела, — ответил я.
— Тогда волноваться не о чем, — заметила Ольга, то ли так пошутив, то ли всерьез полагая, что Сокрушителю кроме кости в голове повредить нечего, и продолжила спуск.
Я утер глаза рукавом, размазывая слезы по щекам, и последовал за валькирией, двигаясь почти на четвереньках.
Миновав участок тропинки, над которым вероломно нависает каменный козырек, я наконец‑то смог распрямиться в полный рост и продолжать движение как положено человеку, а не пятясь словно рак. Несколько быстрых шагов и покато изогнувшийся склон стремительно спрятал свое каменное тело под густым ковром зеленых трав.
— Ваур! — взвизгнул демон, вылетев из черного провала пещеры, и длинными прыжками устремился мне навстречу, во всю ширину растопырив крылья и с восторгом выбивая хвостом пыль из собственных боков.
— Тихон! — Обхватив рогатую голову руками, я прижался щекой к его уху.
— Вр… вррр… — словно трактор урчит мой демон, от избытка чувств кроша когтями истертый камень ступеней.
— Приветствую тебя, Сокрушитель! — почтительно склоняет голову Агата, продемонстрировав сквозь распахнувшуюся накидку стальной блеск нагрудной пластины. Едва ли я ошибусь, если предположу, что и Ольга скрывает под просторными одеяниями не только свои доспехи, но и мечи.
— Доброе утро, Агата. — А сердце так и екнуло. Перед глазами на миг возникло запечатлевшееся в памяти видение рыжеволосой головы, промелькнувшей среди скал после того, как стрела вонзилась мне в спину. Кто же все‑таки стрелял в меня?
Из‑за плеча валькирии высунулась морда белого единорога.
— Доброе утро, Викториния.
Остановив на мне осоловелый взгляд, принцесса неуверенно дернула ушами, вздрогнула, словно воспрянув ото сна, и с радостным ржанием устремилась ко мне, выставив вперед острие рога и губы бантиком.
Я оттолкнул Тихона в одну сторону, а сам успел откатиться в другую.
— Фру… — с обидой произнесла принцесса, растерянно остановившись.
— Я тоже соскучился, — признался я, потрепав кобылу единорога по холке. — Но нужно спешить.
— Конечно, — согласилась Агата. — Следуйте за мной!
Мы не заставили себя ждать и быстрым шагом добрались до берега реки, где нас встретила перевернутая вверх дном лодка. Выполненная из связанных между собой пучков бамбука, с широко отстоящими понтонами из надутых кожаных бурдюков, она походила на распластавшуюся без воды гигантскую ящерицу. Я поборол искушение подойти к ней и пнуть ногой, чтобы увериться в том, что она точно сдохла, а не притворяется, намереваясь подпустить добычу, то есть нас, поближе и сожрать.
— А вы ничего не забыли? — встревоженно спросил я валькирий, не обнаружив поклажи.
— А что?
— Да так… На «Завтрак туриста» и палатку или спальный мешок я и не рассчитывал, но сухари и солонина входили в мои планы на будущее. А то на пустой желудок не очень‑то попутешествуешь.
— На первое время хватит, — пообещала Ольга. — Помоги спустить лодку на воду.
— Давайте.
— Сперва перевернем…
Не споря, я подошел к поплавку и, ухватив его за место крепления к V‑образной опоре, попытался перевернуть лодку. Но не тут‑то было. С упорством все той же ящерицы она упиралась лапами‑понтонами в траву, скользила по ней, изгибалась под собственной тяжестью, но ни в какую не желала переворачиваться. Только вместо раздражения это подняло мое настроение. Поскольку, сместившись, узкое брюхо лодки явило моему взору два заплечных мешка, шишковатые бока которых свидетельствовали о тесноте, в которой пребывало их содержимое.
Под сонным, но неотрывным взглядом карих глаз Викторинии и под чутким руководством валькирий, сопровождавших свои команды посильной помощью, я сумел сперва поставить непокорное плавсредство на попа, а затем и перевернуть в пригодное для плавания состояние.
Пнув лодку ногой в выгнутый бамбуковый бок, я удовлетворенно вздохнул и столкнул ее на воду, придерживая за один из понтонов. Ленивое течение медленно, но настойчиво потянуло ее за собой, вырывая из рук.
— Тпру! — скомандовал я непослушной лодке, с трудом удержав ее после того, как, поскользнувшись на траве, оказался по колено в мутной воде, очень похожей на не очень густую грязь.
— Прошу вас, ваше высочество. — Валькирии пропустили принцессу вперед.
Викториния фыркнула, обвела всех ленивым взглядом и, зевнув во всю лошадиную морду, вернулась к пассивному созерцанию невинной жертвы ее внимания — меня.
— Поспешите! — прикрикнул я, передернув плечами. Ноги вязнут в жирном иле, кишащем прожорливыми пиявками, а единорог стоит себе спокойно и не делает попытки забраться в лодку.
— Ваше высочество…
Кобыла моргает ничего не выражающими глазами и не двигается.
— Да дайте ей пинка! — в сердцах восклицаю я.
— Как можно?! — в один голос возмущаются валькирии.
— Можно! Спросят — скажите: я разрешил.
— Но…
— Вам письменное разрешение нужно?!
— Нет, — покачала головой Ольга, забросив в лодку один из мешков.
— Тогда толкайте.
Валькирии нерешительно переглянулись, не в силах применить силу против повелительницы.
— Впрочем, — не стал настаивать я, — она может пересечь реку вплавь. Говорят, грязевые ванны полезны для кожи.
То ли последний довод показался кобылице императорских кровей весомым, то ли понимание необходимости торопиться наконец‑то проникло в мозг, а может, и клацнувшие в опасной близости от филейной части клыки Тихона поспособствовали этому, но она весьма решительно запрыгнула в бамбуковую лодку. И если до этого момента вероломная посудина притворялась покорной, то теперь улучила момент и что силы рванулась прочь, норовя унести испуганно балансирующую на задних копытах однорогую лошадку.
— А‑а‑а! — Мои пальцы застряли между понтоном и распоркой, а ноги в иле, и устремившаяся прочь лодка едва не разорвала меня на две неравноценные части, натянув так, как корабль натягивает причальный канат во время шторма..
— Относит! — выкрикнула Агата. Она, подхватив шест, запрыгнула мне на спину, заставив от неожиданности крякнуть, и, отскочив, словно гимнаст от батута, перепрыгнула в лодку. — Остановитесь, ваше высочество!
Единственной здравой мыслью, вклинившейся в вой натянутых мышц и хруст выворачиваемых из суставов костей, была обида. «С живым воплощением Великого дракона на земле так не обращаются, если хотят, чтобы он и дальше оставался таковым, в смысле живым, воплощением». На какое‑то время я отключился.
А когда пришел в себя, то мне до поросячьего визга захотелось домой: дышать разъедающим легкие смогом, пить отравленную хлоркой воду, есть синтетическую пищу, смотреть мыльные сериалы… Первое время будет подташнивать, но со временем можно приучить организм к чему угодно, даже к сериалам и рекламе. Рекламе?!
Беспокойно пошевелившись, я тяжело вздохнул, чувствуя щекой твердость бамбука и речную сырость.
Тотчас прохладная женская ладонь легла мне на лоб, взъерошила волосы ласковым касаньем.
«Реклама — это уже слишком, — подумал я, чувствуя горький привкус на губах. — Не хочу рекламы. И опер мыльных не хочу».
— Бедняжка… — Руки прижались к моим плечам и начали медленно и нежно разминать одеревеневшие мышцы.
Боль недовольно заворчала, но отступила.
«Продолжай… продолжай… — взмолился я, но вслух не произнес, боясь спугнуть словами очарование момента. — И смогом дышать желания нет. А про перевертышей и их нанимательницу и думать не хочется… И что мне делать в том мире? Бороться за свои права на портал № 27‑3/МА, ведущий на планету Ваурию, разработка недр которой экономически невыгодна? И к тому же Единая Земная церковь порицает основание человеческих жилищ на планетах, населенных видами, внесенными в классификатор „Внеземная демонология“. Но неиспользование портала не освобождает от необходимости ежедневно нести двенадцатичасовую вахту у врат и не покидать пределы трехчасовой зоны, что значит — ни шагу с Земли. И это для космического разведчика… Единственная надежда изменить ситуацию — еще не раскрывшиеся врата, находящиеся на Ваурии. Они одни на всей планете, не считая портала „Земля—Ваурия“, и расположены в подземных пещерах поблизости от лагеря каких‑то исследователей, занятых изысканием философского камня. Они‑то и сообщат мне об активации врат, если таковая произойдет. Их хранителем, после открытия разумеется, стану я — Хранитель Звездного портала № 27‑3/МА. Но до того момента может пройти в равной степени и неделя, и тысячелетие… Остается ждать, надеясь на чудо, что врата гостеприимно распахнутся и приведут в неизведанный ранее мир, а не куда‑нибудь на мусорник Вселенной… Тогда я по праву буду первым человеком, ступившим на неизведанную землю».
— Так лучше? — спросила Ольга, запустив руки под пиджак и массируя мою спину.
— Да, Оленька.
«Хорошо… И земли вокруг неизведанные, мечта первопроходца. Чего мне еще нужно?»
Лодка вздрогнула и затрещала, уткнувшись носом в прибрежные камни.
— Пора.
Но прежде чем ступить на берег, валькирии дружно скрыли свои лица под мягкими замшевыми масками, словно подчеркнув, что отныне они в полной мере берут на себя охранные функции.
Поднявшись на ноги, я с удивлением обнаружил, что тело вновь слушается меня, а не протестует против любого движения болезненными судорогами.
— Будем следовать этой тропинкой, — сказала Агата, указав на едва различимую прореху в монолитной стене джунглей. — Движемся быстро и тихо. Здесь могут оказаться люди. Я первая. Сокрушитель за мной. В центре принцесса Викториния. За ней мутант. Замыкающая Ольга. Вперед.
И, взвалив мешок на спину, она уверенно шагнула под низко нависающие над тропинкой ветви.
Я оглянулся на Ольгу с поклажей на плечах и предложил:
— Давай я понесу.
— Я сама. Иди. И мы пошли.
Под ногами то хрустят сухие ветки, то чавкает сырая земля, за шиворот сыплется всякая гадость: прелые листья, зрелые плоды, юркие сороконожки и липкие слизняки.
В очередной раз оглянувшись: не отстают ли, я задержал свой взгляд на неспешно шагаюшей принцессе и задался вопросом: «А почему, собственно…»
— Викториния, — любезно обратился я к ней.
Она насторожила уши, словно гончая, почуявшая дичь, и вопросительно посмотрела на меня.
— Прокатишь?
Пока она раздумывала, прилично ли будет дать на это согласие, поскольку о приличии самого катания задумываться уже поздно — катался, знаю, — я забрался на нее верхом.
— Спасибо.
Она лишь фыркнула, но мягко потрусила дальше.
Я обхватил ее шею руками, растянулся на широкой спине и прикрыл глаза, пытаясь разобраться с накопившимися вопросами.
Погрузившись в глубины подсознания, я едва не свалился с Викторинии, когда она, испугавшись моего раскатистого храпа, сбилась с ноги и с треском вломилась в кустарник.
— Задумался, — бросив взгляд на ползущее к горизонту солнце, пробормотал я, словно оправдываясь. Хотя никто и слова в укор не сказал. И даже, скорее всего, не подумал.
— Тихо! — приказала Агата, одновременно сбрасывая мешок и выхватывая мечи. Клинок в правой руке смотрит острием вперед, а в левой — заведен за спину и прижат к предплечью. — У нас гости.
— Не у вас, — поправил голос из чащи. — А у нас.
У моей ноги молниеносно возникла Ольга и сдернула меня со спины единорога.
— Давненько я такого глубокомысленного храпа не слышал, — добавил невидимый собеседник, хрипло посмеиваясь.
— А вы кто будете? — выкрикнул я, пытаясь по звуку определить местонахождение незнакомца.
— Он по‑нашему не поймет, — шепнула Ольга. — Это не основной итайский язык, а какое‑то наречие. Совершенно отличное от…
— Так ты и разговариваешь? — удивился укрывшийся в густых джунглях весельчак. — А я думал, только храпишь.
— Разговариваю, — подтвердил я, игнорируя непонимающие взгляды валькирий. — И спеть могу. Потом. Если захочешь…
— А песня ваша на храп не похожа? — рассмеялся незнакомец.
— Есть немного, — признался я. — Может, покажешься?
— А зачем?
— Ты понимаешь, что он говорит? — поинтересовалась Ольга.
— Да.
— А он понимает?
— Да.
— Эй! — воскликнула рыжеволосая валькирия. — Чего тебе от нас нужно?
— Чего там лепечет златокудрая фурия? — поинтересовался незнакомец. — Она не может по‑человечески разговаривать?
— Что он ответил? — Валькирии одновременно покосились на меня.
— Он понимает только меня, но не вас, — пояснил я, надеясь, что они не потребуют объяснить то, в чем я сам почти не разбираюсь.
Напрасно я на это надеялся.
— А почему? — спросила Ольга.
— Оленька, — улыбнулся я. — Моя речь понятна любому в вашем мире.
— Потому что ты…
— Угу. А теперь дайте мне пообщаться с нашим невидимым другом.
— И о чем же мы будем говорить, мой друг храпун? — спросили из джунглей.
— О жизни.
— И что ты о ней хочешь узнать?
— Твое к ней отношение.
— Пока живу — отношусь, а после — кто знает?
— А узнать поскорее не желаешь? — спросил я, делая нехитрые вычисления в уме. — На своем опыте?
— Ой‑ой‑ой! Да ты, никак, мне угрожаешь?
— Я?! Нет… — праведно возмутился я. — А вот… — Рев Тихона заглушил окончание моей речи.
Спустя пару минут прямо на Агату вылетел давешний хохотун. Дико вереща и не разбирая дороги, он попытался убежать от несшегося следом ваурийского демона‑подростка.
Валькирия сделала подсечку и припечатала упавшего незнакомца к земле ногой, для весомости аргументов прибавив замершее у шеи лезвие меча.
— Скажи ему, чтобы не дергался.
— Леди просит вас не дергаться, — повторил я. — Тихон! Иди ко мне.
Плотоядно облизнувшись — это у него такое проявление чувства юмора, — демон послушно подошел и прижался к ноге, порыкивая и охаживая себя по бокам хвостом.
— Молодец, — потрепал я его по холке. — Умница.
Под нашими взглядами пойманный незнакомец дернулся, но попытки вырваться не предпринял. Да и едва ли его тщедушное тельце и сухие ручки‑ножки способны оказать сопротивление Агате. Самой внушительной частью организма незнакомца, без сомнения, является голова, по уши зарывшаяся в прелую листву, но, даже частично скрытая от взоров, она поражает своей непропорциональностью. Что‑то подобное изображают художники, приращивая бычью голову к человеческому телу в попытке изобразить минотавра. Но в отличие от минотавра голова незнакомого юмориста лишена не только рогов, но и волос. Не всех, но основной их части — уцелевший десяток‑другой не в счет. Их целостность — вопрос времени.
— Наверное, давай попробуем повторить процедуру знакомства по‑новому, — предложил я. — Ты не против?
— Нет, — просипел он.
— Вот и хорошо… Агата, будь любезна, верни товарищу способность двигаться.
— А…
— Да не убежит он, — успокоил я ее. И прозрачно намекнул: — Мой демон ведь с утра не кормленный…
— Я не побегу, честно, не побегу.
— Чего он говорит? — спросила валькирия.
— Обещает вести себя прилично, — пояснил я.
Убрав ногу, валькирия отступила на два шага в сторону и замерла, скрестив руки на гарде меча.
— Можешь подняться.
С трудом отжавшись от земли, незнакомец встал на колени и поправил съехавшие набок зеркальные очки, скрыв за ними белесые шары глаз.
Очки?!
— Откуда? — невольно воскликнул я, уставившись на зеркальные блюдца, словно выпускница пансиона благородных девиц на пьяного гусара: брезгливо и вместе с тем с чувством смутной надежды на то, что в ближайшем будущем что‑то изменится.

ГЛАВА 20
Джинн проявляет инициативу

Чем дольше падает звезда, тем больше несбыточных обещаний она дает…
Наблюдизм звездочета

— Приглашаю вас в свою скромную обитель, — с неуклюжим поклоном проявил неожиданное гостеприимство незнакомец, искренность которого по выражению глаз не определишь — они скрыты очками. И хорошо, что скрыты, поскольку выпуклые и однородно белые шары, до жути похожие на глаза вареной рыбы, вряд ли отобразят чувства их владельца, а вот отбить аппетит способны своим видом напрочь.
— Нет! — решительно заявила Агата, едва я закончил словно попугай повторять его речь.
— Ваур! — подпрыгнул Тихон просто ради поддержания разговора.
Мелочи вроде места ночевки его не волнуют. Главное, чтобы перед этим сытно накормили. К тому же незнакомец такой занятный, с ним так интересно играть в охоту…
— А почему бы и нет? — произнес я.
— Я ему не верю, — уперлась валькирия.
— Да мало ли я кому не доверяю! — невольно вырвалось у меня.
— И кому ты не доверяешь? — Глаза Агаты, сверкнув сквозь прищур, внезапно стали из голубых черными, словно объясняя носимое ею имя.
На миг мне вспомнились рыжие волосы среди скал и удар стрелы, но я отогнал это видение и ровным голосом ответил вопросом на вопрос:
— Знаешь, что считал главным проклятием воина мой инструктор по рукопашному бою?
— Нет, — растерявшись от неожиданной смены разговора, призналась валькирия. Да и откуда бы ей это знать?
— И что? — спросила Ольга.
— Бить или не бить.
— Кого?
— Не в этом дело. Появившийся во время поединка вопрос: «Бить или не бить» — это первая и чаще всего единственная ошибка любого бойца.
— Он, наверное, формировал ополчение? — встрял в разговор незнакомец, чье приглашение и послужило причиной спора.
— Да нет. С чего ты взял? — удивился я.
— А где еще из философов бойцов готовить будут?
— Плохо ты историю знаешь, — начал я. — Возьми, к примеру, самураев…
— Кого?
— Да так, — отмахнулся я. — Мы ведь не о том разговор ведем…
— О доверии, — напомнила Агата.
— О приглашении, — уточнил очередность незнакомец в очках.
— Ваур!
— Он напоминает про ужин, — автоматически пояснил я. И добавил: — Скоро солнце сядет. Уж время спать, а мы не ели.
— И даже не сосны, — оскалил зубы шутник.
Что поделаешь, примитивный, отсталый мир, и шутки здесь соответствуют эпохе.
— Так что решим?
Ольга неуверенно пожала плечами. Я перевел взгляд на Агату.
— Как решишь, так и будет, — произнесла она, почтительно склонив голову.
«Вот это мне нравится! — обрадовался я. Но тут же поправился: — Совсем не нравится. Брать на себя ответственность за чужие жизни — нелегкая ноша, особенно если тебе они не безразличны»
— Значит, так…
— Настоящий мужик, сказал — как отрезал, — неизвестно с чего развеселился гостеприимный незнакомец. — Идите за мной.
— Куда?! — окликнул я его. — А ну‑ка стой!
Тихон оскалил клыки и вауркнул в предвкушении игры‑охоты.
— Стою.
— Значит, так… И не перебивать! — прикрикнул я, заставив рот незнакомца захлопнуться с отчетливым лязгом. — В гости сегодня мы не пойдем, значит, нужно подыскать место для ночлега. Предлагаю расположиться вон под тем деревом.
— Жаль, — вздохнул незнакомец, делая пробный шажок в сторону ближайшего дерева. — Тогда прощайте.
— Он пойдет с нами, — заявила Агата.
— Уж не побрезгуй нашим гостеприимством, — усмехнулся я, стараясь смягчить резкость рыжеволосой охранницы, смысл требования которой был понятен по сопровождавшим высказывание жестам.
— Не пойду. Там прыгающие змеи.
— Что он говорит? — спросила валькирия.
— Что там какие‑то скачущие, вернее прыгающие, змеи.
— Не верю.
— Почему не веришь? — спросил я.
— Пускай проверит.
Агата подняла меч и осторожно приблизилась к дереву. Из листвы донеслось отчетливое шипение.
— Агата, осторожно! — крикнул я. — Вернись! — Валькирия подпрыгнула и взмахнула мечом над головой.
Сверкнув в лучах заходящего солнца, сталь легко перерубила нависавшую над тропинкой ветку. Тяжело упав на землю, та зашевелилась, открыв взору клубок сплетенных тел и злобно сверкающие ядовитыми клыками пасти.
— Фу… — Меня передернуло от отвращения. Сверкнув черной молнией, одна из змей прыгнула на валькирию, целя ей в лицо. Почти в тот же миг в воздухе оказалась еще одна гадина, выбравшая себе целью ноги девушки. Агата неуловимым движением сместилась в сторону, росчерком острой стали перечеркнула растянувшиеся в воздухе тела аспидов и, завершив разворот, несколько раз ударила по клубку, шинкуя его со сноровкой китайского повара. Хоть сразу за сковородку…
— Там нет змей, — произнесла она, подойдя к нам. И добавила, вытирая лезвие: — Уже.
— Это супер‑пупер! — восторженно выдохнул незнакомец, с трудом возвращая отвисшую до груди челюсть в нормальное состояние. — Вот бы мне так научиться…
— Показательно. Только больше так не делай, — попросил я рыжеволосую валькирию, вскинув зажатую в кулак руку к самому своему носу. И инстинктивно, почти не задумываясь о необходимости этого действия, а просто желая поджечь срубленную ветку и очистить тропинку от гадов, извивающихся в черной от крови пыли, я отставил мизинец вверх и, прошептав: «Пиро» — легонько дунул на него. Заклинание почему‑то не сработало. Впрочем, чему удивляться — в этом мире мои заклинания и раньше не спешили облагодетельствовать меня своими плодами. Или срабатывали так, что…
— Ушибся? — спросила Агата.
— Пытаюсь колдовать, — чистосердечно признался я, пожав плечами.
Именно в этот момент, словно извиняясь за прошлые неудачи, магия проявилась во всей своей красе и величии. Заклинание вместо появления скромного огненного шарика величиной с теннисный, из‑за этого сходства названное «пинг‑понгом», вызвало падение приличных размеров метеорита. Точно определить его размер мне не удастся — даже пытаться не буду, но тот факт, что он не полностью сгорел в слоях атмосферы, говорит как о моей настойчивости, в смысле железного характера, так и о его относительно крупных размерах. Именно из такого вот метеорита в свое время был изготовлен первый металлический голем, в народе ласково называемый «наш железный Феликс». Дерево, служившее приютом прыгающим змеям, исчезло во вспышке взрыва, потрясшего землю и сбившего нас с ног.
— Странное совпадение, — потирая нос, заметил я. Но мне почему‑то не поверили.
— Кажется мне, я поторопился с приглашением, — пробормотал обладатель веселого нрава и очков, скрывающих всю верхнюю половину лица, даже не пытаясь подняться. — Вдруг таракан какой выползет… где мне потом жить?
— А где ты сейчас живешь? — спросил я, решив воздержаться от уверений в нашем умении ходить в гости. Едва ли он мне поверит.
— А что? — насторожился он.
— Да так… Интересно.
— Ладно уж, пошли, — вздохнул он.
— Пошли, — решился я, помогая Викторинии подняться на копыта. — Мы идем в гости… Да, кстати, как тебя звать‑величать?
— Дедом Маздаем кличут.
— Очень приятно. А меня Иваном.
— Мне тоже должно быть приятно? — поинтересовался дед Маздай, внешне никак не тянущий на деда, разве что по армейской иерархии. Впрочем, на военного он тоже не тянет — на его голову ни один шлем не налезет. Даже квадратный. К тому же у него явное плоскостопие и прыщик на носу.
— Девочки, знакомьтесь, его зовут дедом Маздаем. А это Вика, — намеренно сократив имя и проигнорировав титулы, представил я принцессу. Незачем афишировать ее близость к трону соседнего государства. Толку от этой информации будет немного, а вред она может принести существенный.
Викториния обиженно фыркнула и отвернулась, но не попыталась лягнуть копытом — уже прогресс. Понемногу становится ближе к народу, отвыкает от своих императорских замашек. Смотришь, и воспитаем из нее хорошую Кобылку… — тьфу ты! — императрицу.
— Это Ольга, это Агата. А вот это Тихон.
— Занятная привычка давать мутантам имена, — заметил Маздай. — Так пойдем?
— Пойдем.
Обойдя выемку, образованную падением метеорита — ее дно скрыто ядовито‑сизыми клубами дыма, поднимающегося над тлеющим корневищем, — мы сделали вместе с тропинкой поворот и оказались у небольшой поляны.
— Подождите меня здесь, — попросил я.
— Ты куда? — поинтересовались девушки.
— Огонь притушить. А то мало ли — перекинется на соседние деревья, будет большой пожар.
— Я с тобой, — заявила зеленоглазая охранница принцессы.
— Не нужно. Я быстро.
— Но…
— Действительно быстро, — заметил дед Маздай, когда я минуты через три‑четыре вышел из‑за дерева, застегивая пиджак и улыбаясь с чувством выполненного долга.
— Затушил? — поинтересовалась Агата.
— Ага.
— Без воды?
— Не так чтобы уж совсем… — замялся я. — Так мы идем?
— За мной, — скомандовал гостеприимный абориген, сворачивая с тропинки.
Мы последовали за ним, положившись на удачу и знание местности проводником.
Сказать, что вставшие на нашем пути джунгли непроходимы, значило бы погрешить против истины — мы ведь каким‑то чудом умудряемся продираться через них — но и назвать их проходимыми как‑то не поворачивается язык, поскольку приходится не столько идти, сколько подползать, протискиваться, перелезать и просто проламываться сквозь стоящие стеной молодые побеги, густо увитые лианами.
— Долго еще? — спустя полчаса поинтересовался я.
— Уже нет. Вон он. — Дед Маздай указал на чернеюшее впереди островерхое возвышение.
— Стой здесь и не вздумай кричать, — извлекая из ножен меч, приказала ему Агата. — Там много людей?
— Чего она от меня хочет?
— Интересуется количеством людей, — пояснил я.
— Да как их сосчитаешь всех. Много…
— Там, — я показал я на обитель Маздая, — людей много?
— Людей? Нет.
— Сколько?
— Все что есть — здесь.
— Ты живешь один?
— В какой‑то мере. — Я передал услышанное остальным, хотя уклончивость ответов и настораживала.
— Я проверю, — сказала Агата. — Подождите меня здесь. — И она растворилась в тени деревьев, бесшумно скользнув в указанном направлении. Лишь качнулась провисающая между двух ветвей лиана да подмигнула сразу двумя выпуклыми глазами из‑под наклонившегося листа крохотная оранжевая лягушка, неоднозначно облизав при этом губы длинным языком. Заинтересовавшись ее поведением, Тихон медленно приблизился и осторожно понюхал ее. На что земноводное неожиданного предостерегающего цвета ответило:
— Ква‑а‑ак!
И, резко оттолкнувшись, перепрыгнуло на ствол соседнего дерева, словно прилипнув к его шероховатой коре.
— Ваууур… — обиженно заявил мой демон с Ваурии, теряя к ветреной особе всякий интерес. В первую очередь гастрономический.
А оранжевая лягушка, издав очередное: «Ква‑а‑ак!», не удержалась на дереве и зашуршала листвой, тревожа ее падением своего крохотного тельца.
Обеспокоенно посмотрев на наливающийся багрянцем солнечный круг, частично скрытый горным массивом, я предположил, основываясь на своем очень небогатом опыте делать прогнозы:
— Ночь, видимо, будет холодная.
— Ночь будет независимо от нашего желания, — высказался дед Маздай, старательно вытирая наружную сторону линз своих очков условно чистыми пальцами. — Ее не может не быть. А вот будет ли она холодной, это зависит от нашей лени. Не поленимся дров собрать да огонь подде… (Только прошу вас, я сам его подожгу!) …будем поддерживать, так и не озябнем.
— А при повышенном энтузиазме и всех окрестных опоссумов, если они здесь водятся, обогреем.
— Несмешная шутка, — заметил дед Маздай.
— А я и не шутил, — с каменным выражением лица ответил я.
Где‑то вдалеке вспыхнула обезьянья ссора, огласив окрестности пронзительными визгливыми выкриками, в которых в полной мере проявляется склочный характер сцепившихся в словесной перепалке приматов. Раскатисто рыкнул тигр, заставив меня вздрогнуть, но на обезьян не оказав ни малейшего влияния. Квакнула вернувшаяся на свою ветку оранжевая лягушка, забираясь под широкий лист. Треснула под чьей‑то ногой сухая ветка.
— Пусто, — сообщила Агата, показавшись из‑за дерева. — Пойдемте.
— Она утвердилась в моей честности? — поинтересовался проводник.
— Ага.
— Ну, тогда… — махнул рукой Маздай. — Прошу в мою скромную обитель.
— Это так любезно с тво‑о‑о… — Ошеломленный открывшейся мне картиной, я только и смог, что воскликнуть: — Что это?
— Моя обитель. — Дед Маздай царственным жестом указал на чернеющие среди густых зарослей папоротника руины. От некогда крупного, возможно даже величественного, сооружения остались частично уцелевшие стены, как мне кажется, удерживаемые лишь честным словом архитектора и густым переплетением лиан, да единственная из восьми угловых башен, устремляющая свою островерхую крышу в небо у дальней к нам стены. В некоторых местах лианы под собственной тяжестью оборвались, открыв взору фрагменты украшающих стены росписей. Трудно предположить, чей талант прорвался на эти стены мешаниной ярких граффити, но в отсутствии фантазии творца не упрекнешь. А вот в ксенофобии… Если парочка изображенных на стенах человекообразных особей сохраняла физиологическую целостность тел, хотя и гипертрофированных: у мужчины шары бицепсов двукратно преобладали над размерами головы, а у женщины те же пропорции в отношении бюста, — то различные монстры словно были препарированы для научных изысканий первокурсников‑медиков: обрывки щупалец, куски жвал, сегменты хвостов, разорванные зубастые пасти и целые груды отдельно представленных внутренних органов, прорисованных с поражающей воображение достоверностью. Создавалось впечатление, что художник имел лишь смутное представление о людях, при этом благоволя к ним, а вот в отношении остальных ситуация радикально противоположна: рисует почти с натуры, но при этом горячо ненавидит.
— Кто это нарисовал? — поинтересовался я у деда Маздая. — Ты?
— Древние.
— Рассказывай… Рисункам не больше пары‑тройки лет. Краска еще почти не выгорела на солнце.
— Древние, — уперся дед Маздай. — Они могли делать на века… За мной!
Он проворно взобрался на кучу битого камня и, подойдя к двери, принялся ковыряться ключом в замочной скважине. Но то ли замок от времени проржавел и механизм заклинило, то ли ключ был не тот — только дверь не желала отворяться.
— Сейчас, сейчас…
— Давай помогу, — предложил я, отстраняя хилого Маздая и берясь за ключ.
— Осто…
Предупреждение запоздало. В моей руке осталось овальной формы колечко с небольшим плоским выступом, по неровной грани облома покрытым рыжими точечками ржавчины.
— Вот же черт! — в сердцах воскликнул я и стукнул кулаком по двери.
Вздрогнув, она с жалобным скрипом начала медленно падать внутрь. Я попытался удержать ее, но потерял равновесие и завалился на бок, увлекая за собой изрядную часть стены.
— Цел? — Протянув мне руку, Ольга помогла подняться на ноги.
— Вроде… — Я неуверенно пожал плечами и пробормотал, стряхивая с головы осколки и пыль: — Нехорошо так получилось… Держи.
Приняв от меня уцелевшее от ключа колечко, дед Маздай растерянно крякнул.
— Джинн вернется, я обязательно попрошу его починить, — пообещал я, разглядывая совершенно пустое внутреннее пространство строения. Это если не считать за обстановку груды мусора и кусты колючек.
— За мной, — уже не уверенно, а скорее просительно произнес обитатель здешних руин и, ступив в образовавшийся с моей посильной помощью проем, направился к одинокой башне, которую безжалостное время вроде бы и не затронуло.
— Ты ее тоже запираешь? — указав на дверь, спросил я у Маздая.
Он нервно дернулся, но ответил утвердительно, поспешив перекрыть мне к ней дорогу.
— Я сам. Помогать не нужно!
Можно подумать, я какой‑то вандал и поставил себе целью оставить его без жилища.
Видимо, этот замок оказался в лучшем состоянии или печальная участь товарки навела дверь на правильную мысль, но спустя минуту мы оказались на первом этаже башенки — в прямоугольном помещении семь на десять с высоким пятиметровым потолком.
— Как же здесь сыро! — воскликнула Агата.
— Нужно зажечь огонь в камине, — предложил я.
— Сейчас.
— Располагайтесь, — кивнув на груду прелой соломы, предложил гостеприимный хозяин и поспешил к камину, видимо включив в разряд разрушителей не только меня, но и моих спутниц. — Я сам огонь разожгу!
— Ваур? — поинтересовался Тихон, растянувшись у приставленного к стене стола.
— Проголодался, маленький, — догадалась Ольга. Достав из заплечного мешка кусок вяленого мяса, она протянула его моему прожорливому демону. — Кушай…
Я невольно сглотнул.
Викториния обиженно поджала губы и отвернулась.
Тихон облизнулся, отчего бедного хозяина бросило в дрожь, и, блеснув наивно распахнутыми глазами, поинтересовался:
— Ваур…
— Намекает насчет добавки, — пояснил я валькирии.
— Да я поняла.
Распаковав заплечные мешки, девушки выложили на стол мясо, рис и отварные овощи.
Дед Маздай достал из утопленного в стену шкафа вместительную емкость с нежно‑розовым вином и пару металлических кружек с выгравированными на боку драконами, изображенными в момент выполнения мертвой петли.
— А котелок у него есть? — поинтересовалась у меня Агата.
— А я почем знаю?!
— Так спроси.
— Спрашиваю. — Повернувшись к Маздаю, я спросил: — У тебя котелок есть?
— Зачем?
— Некоторые интересуются.
— Ну есть, — подумав, ответил он.
— Ну есть, — повернувшись к голубоглазой валькирии, повторил я услышанное. — И что дальше?
— Давайте сперва покушаем, — предложила она.
— Давайте. А котелок тебе зачем?
— Варить.
— Ага.
— Зачем он ей? — поинтересовался дед Маздай, понимающий из нашего разговора лишь сказанное мною.
— Зелье приворотное готовить будет, — пошутил я и, обмотав полоской мяса розоватый корнеплод, сунул получившийся бутерброд в рот.
Агата лишь хмыкнула и подмигнула Ольге. Та сделала круглые глаза и прошептала:
— Из мяса и зерен, и из овощей.
— За‑а‑ачем? — Маздай нервно протер очки.
— Приворожить хочет, — по секрету сообщил я. И подмигнул ему.
И тут дед Маздай поразил меня своей простотой до икоты.
— А кого она приворожить хочет? — Поплевав на ладошку, он пригладил ею свои не очень буйные волосы.
— Хм… не знаю.
— А… — Опустив глаза долу, гостеприимный хозяин тихо попросил: — Спросить у нее можно?
— Легко. Спрашивай, — разрешил я.
— Но она… я… а ты…
— Понятно, — шамкая полным ртом и улыбаясь про себя, произнес я. — На роль сводни меня агитируешь?
— Чего это вы там удумали? — недобро сверкнула глазами Агата. — Чего ты там ему наговорил?
— Клянусь, что говорил все, кроме правды, и только правды. Ты ведь сама слышала…
— Какой правды? — насторожилась валькирия.
— А не все ли равно? Да хоть пионерской.
— Ты с кем разговариваешь? — спросила Ольга.
— Со всеми понемногу, — сообщил я. — Только впечатление такое, словно сам с собой… А ты почему не ешь? А ну‑ка взяли все по огурцу, или что это за зеленый банан, и дружно зубками хрум‑хрум… И ни слова во время трапезы. — Викториния благосклонно кивнула головой и аккуратно взяла с блюда веточку петрушки. Изысканно так, губами. И на протяжении всей трапезы вела себя словно в императорском трапезном зале. Поэтому и насытилась позже всех. Впрочем, нет. Тихон не насытился вовсе. У него существует всего два состояния: он может быть голодным и может быть полуголодным, а вот сытым он быть не может. По крайней мере достаточно долго для того, чтобы успеть отойти от стола и не проголодаться.
— Ладно. — Я решительно поднялся. — Пока не стемнело окончательно, я схожу за дровами. Где топор?
— Я с тобой! — в один голос воскликнули валькирии.
— Ваур, — поддержал их Тихон, видимо созревший для короткой прогулки к ближайшим зарослям.
— Я рублю этим. — Достав из шкафа широкое мачете, Маздай протянул его мне.
— Давай. — Не мечом же мне заниматься лесозаготовкой. Это для него будет унизительно.
Лесозаготовка в джунглях сама по себе вещь малоприятная, а уж на полный желудок и в почти полной темноте совершенно отвратная.
Ударными темпами покончив с ней, мы вернулись в башню с полными охапками сучьев, которые и свалили у дальней от камина стены, рядом с разбросанной соломой.
Мой ваурийский демон тотчас растянулся у жарко пылающего камина, вытянув лапы и распластав крылья.
Викториния стала рядом с ним и, опустив голову между широко расставленными передними ногами, тотчас задремала, всхрапывая и что‑то невнятно бормоча.
Поскольку во время дневного перехода я основательно выспался, а деда Маздая тянуло поговорить, то, оставив девушек отдыхать, мы поднялись на чердачный этаж.
— Что это? — спросил я, разглядывая сваленные в один угол вещи, довольно странно смотревшиеся в падающем сквозь узкое оконце лунном свете. Какие‑то металлические коробки и пластины, несколько круглых шлемов и пара‑тройка длинных ящиков из черного органического стекла.
— Наследие древних.
— И что ты с ним делаешь?
— Ничего. Вот очки ношу, чтобы на мир по‑разному смотреть. Сегодня‑то они настоящее показывают, а завтра будут чудеса являть.
— Какие?
— Да разные. Смотришь вокруг, а здесь уже не руины, а замок чудный. Вокруг камины невидимые горят, шкафы блестящие, столы с приборами странными, таинственными, лишь древним подвластные. Может, вернется дракончик, возродятся знания, а пока… лишь смотреть остается. Протянешь руку — вот‑вот, кажется, коснешься. А там нет ничего, мираж один, обман призрачный. Через два дня очередь сущностей тайных настанет. Все неживые предметы, как и положено, видятся, только ярче немного, а вот живые натуру свою скрытную проявляют. Бредет на водопой слон, а видится железное чудище с длинным прямым хоботом, которым оно водит из стороны в сторону. Жутко становится. Безжалостный он. А то вместо человека скелет бредет.
— Интересные очки. Можно посмотреть?
— Сегодня ничего все равно не увидишь, но, если хочешь, — вон, примерь любой шлем, там очки такие же. Я смотрел. Только носить не получается, не налезает на голову.
Ухватив один из шлемов, я потянул его на себя, за ним потащился прикрепленный к нему костюм. Последний был выполнен на манер спортивного трико, но не из простой ткани, а из кольчужной: маленькие металлические звенья тесно сплетены один с другим.
— Похоже на скафандр, — заметил я, пытаясь обнаружить способ отстегнуть шлем или надеть весь костюм. Современному человеку, умеющему завязать галстук на двойной узел, не должно составить труда отыскать молнию на древних доспехах.
Нащупав тянущийся от затылочной области шлема через всю спину шов, я поднес его к самому своему носу, напрасно пытаясь что‑либо рассмотреть в слабом свете далекой и бледной луны.
— Приподними немного забрало и загляни, — посоветовал Маздай.
Но я уперто теребил шов, покуда он не начал расходиться.
— Другое дело.
Влезать в костюм я не стал, но шлем надел как положено.
— Ну как?
— Пока никак, — отчего‑то шепотом ответил я Маздаю, созерцая темень.
И тут черное стекло лицевого забрала посветлело. По нему пробежал ряд светящихся символов, значения которых я не разобрал, и тихий голос произнес:
— Бруки пляки брами кряп.
— Что за бред, — удивился я, тем не менее очень хорошо представив себе, как колышется мембрана встроенных в боковые пластины шлема динамиков.
— Хрип, хруп, храп…
По экрану поплыли разноцветные разводы, постепенно принимающие форму различных предметов. Человеческий череп с нижней челюстью, винторогий козел и цветок со странными треугольными лепестками.
— Разо, двазо, тразо…
— Что теперь видишь? — поинтересовался Маздай, дергая меня за рукав пиджака.
— Разные картинки. Сейчас царевна‑лягушка, а теперь дом, нет, сарай. Постой, это же улей для пчел. Вот и они. Какие‑то полосатые.
— Раз, два, три… — раздалось из динамиков. — Проверка. Раз, два, три… Проверка совпадения мыслительного и речевого процессов. Повторяй за мной. Раз.
— Раз, — послушно произнес я, пытаясь угадать, какова мощность ведущего со мной диалог компьютера, который, по всей видимости, подстраивает в данный момент свой интерфейс под мой визуальный ряд, сканируя колебания мозга.
— Два.
— Два.
— Три.
— Три.
«Надеюсь, до ста считать не придется», — подумал я.
— Проверка закончена, — сообщили динамики, вполне может статься, прочтя мои мысли. — Желаете ли начать регистрацию пользователя?
— Давай, — согласился я.
— Добровольно ли ты принял решение вступить на путь хакерства?
— Да, наверное…
— Твердо ли твое решение вступить в явный Орден хакеров?
— Да, — ответил я, зная, что постоянно жать на «да» — это наикратчайший путь добиться от компьютера желаемого при работе с программой, рассчитанной на массы.
— Твой логин. Назовешь самостоятельно или предложить список?
— Дракон, — после непродолжительной паузы ответил я.
— Твой пароль?
— Свобода.
— Мы рады приветствовать в своих рядах нового брата. Тру‑ту‑ту… — пропели трубы.
Перед глазами появилось изображение открывшихся с натужным скрипом решетчатых ворот, за которыми дорога разветвляется на три тропинки. У развилки лежит крупный валун, на боку которого выцарапано: «Какой юзер не мечтает стать хакером?»
— Я тоже рад.
Развилка и камень исчезли, открыв моему взору окружающую меня обстановку, подсвеченную бледно‑голубым свечением, сидящего рядом Маздая, груду уцелевших древних вещей.
— Меню управления, — потребовал я.
— Назовите операцию, которую требуется выполнить.
— Увеличить яркость изображения вдвое. — Свечение стало ярче.
— Ты тоже управляешь изображением? — откинув забрало, спросил я деда Маздая, внимательно следящего за моим диалогом с компьютером.
— Нет. Со мной он не разговаривает.
— Понятно.
Мне и в самом деле многое стало понятно. Вся эта легенда про драконье яйцо, сотворение первых людей, про драконов… Космический корабль и планетарные челноки. Вот только виденный мною дракон живой. Но ведь могла же существовать цивилизация, развившая биоинженерию и создавшая в пробирке дракона. А как же быть с неработающей магией? Какое‑то отрицательное или искажающее поле?
— А что ты можешь? — опустив забрало, спросил я.
— Конкретизируйте задачу.
— Десятикратное увеличение, — посмотрев на палец, приказал я.
Изображение послушно приблизилось, позволив рассмотреть набившуюся под ноготь грязь и торчащий заусенец.
Интересно, а компьютеры очков и шлема связаны между собой?
— Взгляд со стороны деда Маздая.
— Поиск в базе. У‑у‑у… — Кажется, повис.
— У‑у‑у. Блимп! Объект не обнаружен. Дополнительные критерии, пожалуйста.
— Объект находится в радиусе трех метров от моего месторасположения.
— Объект обнаружен.
Моргнув от неожиданности, я с изумлением уставился на самого себя — такого нелепого в шлеме на голове и со свисающим от подбородка до пола металлическим слюнявчиком.
— А… Есть ли еще доступные объекты?
— Ведется поиск. У‑у‑у…
На этот раз поиск занял несколько больше времени, но наконец гудение оборвалось и голос сообщил:
— Есть. Семь активизированных наземных и тысяча сорок восемь условно активных орбитальных.
— Над нами орбитальные объекты есть?
— Поиск. Объекты обнаружены. — Взгляд на здание, в котором я нахожусь, с высоты. Изображение поплыло, и я увидел огромный темный диск планеты, на треть освещенный отражающимся от луны светом. Лепестки соприкасающихся континентов среди океанской бесконечности. Очевидное сходство с яичницей, приготовленной со скорлупой, действительно наблюдается.
— Стократное увеличение, — потребовал я.
Оптика орбитального объекта, покорная воле компьютера, послушно приблизила изображение.
Сориентировавшись на местности относительно красной пульсирующей точки на экране, обозначающей мое местонахождение, я, поочередно корректируя приближение и координаты, добился того, что стал довольно отчетливо виден холм, выкрашенный лунным светом в розовое. На его вершине блестело озеро, вокруг моего ложа хорошо было видно нагромождение деревьев.
— Чем это он там занимается? — произнес я, привлеченный суетой джинна. — Увеличить яркость.
Джинн тем временем выстроил перед сложенными для костра деревьями статуи, ранее украшавшие вторые ярусы склонов, и принялся с довольной улыбкой на лице создавать из них композиции, соединяя несоединимое. Вот воин бьет шестом по спине стоящего враскорячку обнаженного мужика. А вот голая мадам сидит на шее стоящего в боевой стойке мечника, обхватив его голову руками и сладострастно запрокинув лицо к небу. Про тех двоих в самом центре и говорить‑то неприлично, и смотреть стыдно. Некоторые скульптурные группы состоят из трех‑четырех изваяний, непонятно чем занимающихся.
Закончив со скульптурами, джинн облетел их, любуясь делом своих рук со стороны, и, довольно хихикая, направился к ложу, где быстро поджег сложенные деревья с трех сторон, а сам спрятался за карликовое деревцо.
Первые фанатики появились спустя несколько минут.
Немая сцена. Если бы в первом акте в храме был барабан, то непременно раздалась бы торжественная дробь.
На лицах горячих почитателей Великого дракона растерянность, медленно переходящая в ярость. А за деревом хихикающий джинн довольно потирает руки.
Все новые и новые фанатики прибегают на свет пламени, словно мотыльки.
Кто‑то, упав на колени и рвя на своей голове волосы, воет, кто‑то размахивает ножом.
Полный бедлам…
Крик, шум, гам. Вооруженные ножами и факелами люди рыщут среди уродливых деревьев, выискивая осквернителя святынь. И не похоже, что они на этом остановятся.
Джинн, хохотнув в последний раз, стремительно рванул прочь.
Несколькими мгновениями позже толпа разъяренных фанатиков, одержимая жаждой мести, устремляется вниз по склону горы. Дрожащий свет множества факелов, волной расползаясь по окрестностям, создает иллюзию извержения вулканом раскаленной лавы.
— Обыкновенное изображение, — скомандовал я, ощутив рывок пиджака, когда джинн на полной скорости влетел в свой сосуд, лежавший в моем кармане. Ужасно хочется забить узкое серебряное горлышко пробкой (Хоть возвращайся…) и залить сургучом на веки вечные.
— Я их так… Вай‑вай‑вай!!!… — захлебываясь от восторга, попытался поделиться радостью джинн. — А они как увидели…
— Идиот!
— Не понял?
— Тебя зачем там оставили?
— Так это… костер разжечь. Я его и разжег. Вай! Вместо того чтоб орать слова обидные и несправедливые, ты благодарить меня должен.
— Благодарить?! Да ты же форменный вредитель. Из‑за твоей выходки они теперь все эти чертовы джунгли ручными гребешками прочешут.
— И пускай. Лишь бы не воевали.
— Теперь они не успокоятся, пока нас не найдут. А если поймают, то такое будет… представить тошно.
— Но… Весело должно было быть. Я ведь как лучше хотел.
— А вышло как всегда, — печально вздохнул я. Злость куда‑то ушла, остался лишь горький привкус обиды на свою нелепую судьбу. Ну за что мне все это невезение? — У‑у‑у…
— Что с тобой? — Дед Маздай, вскочив на ноги, поспешно сорвал с моей головы шлем. — И что это за существо призрачное, скрывшееся у тебя в кармане?
— Что со мной? Это я с тоски завыл. Давай на пару?
— Разбудим…
— А мы тихонько. Давай на раз‑два. Раз, два… У‑у‑у…

ГЛАВА 21
Прерванный отдых

Чаще всего уйти по‑английски стараются те, кто вошел без стука.
Доктор Ватсон

Ба‑бах!
— Ваур!
— Иго‑го!
Слетев на первый этаж, я завертелся вокруг своей оси как юла, размахивая мечом и выискивая противника. И, не обнаружив таковых, спросил:
— Что случилось?
— Викториния упала, — сообщила Ольга.
— А?
— С непривычки. Заснула, а опыта спать стоя нет, вот и…
Кобыла тяжело вздохнула и, жалобно застонав, кивнула утвердительно. Мол, все так и было.
— И свалилась на спящего Тихона, — догадался я. — Ладно, малыш, слазь со стены.
— Ваур?
— Слазь, не бойся.
Демон убрал когти и рухнул на едва успевшую подняться на копыта Викторинию.
— Иго‑го!
— Ваур!
Принцесса отпрыгнула в одну сторону, Тихон — в противоположную, где благодаря моему «везению», неукоснительно следующему за мной по пятам словно тень, оказался я.
— А… — только и успело сорваться с моих губ. После чего демон, только что бывший там, оказался здесь.
Убрать с его пути меч я успел, а вот свое тело — нет.
— Ваур? — лизнув меня в щеку, поинтересовался Тихон, припечатавший меня к каменному полу всей своей многопудовой тушей.
— Слезь с меня, лошадь, — не в силах самостоятельно выбраться из‑под его туши, потребовал я.
— Ваур? — удивился демон, бросив взгляд на окруженную заботой двух валькирий Викторинию. И, заглянув мне в глаза, повторил вопрос: — Ваур?
— Слезешь ты наконец или нет?
— Ваур!
Со стоном приподнявшись на локтях, я обвел помещение взглядом и нашел обстановку достаточно подходящей для того, чтобы поделиться неприятными новостями. Тихон обиженно грызет кость под столом, демонстративно повернувшись ко мне той своей частью, откуда произрастает его хвост. Викториния имитирует предобморочное состояние, но с оглядкой на отсутствие крепкого мужского плеча, на которое можно было бы упасть. Агата, с Ольгой хлопочут вокруг нее, обмахивая руками и успокаивающе щебеча о глобальном потеплении и стабилизации рынка ценных банковских бумаг. Или что‑то в том же роде, столь же малопонятное для уха не посвященного в их маленькие тайны.
Дед Маздай недоверчиво ковыряет пальцем борозду, оставленную когтем моего демона в камне стены. Все заняты своими делами, и до меня им нет никакого дела. Но уже то хорошо, что не нужно никого будить, вытаскивая из‑под одеяла за пятку или копыто.
— Здесь такое дело… — начал я. — Планы несколько поменялись, и нам нужно срочно уходить отсюда. Поскольку фанатики, несколько обозлившиеся из‑за использования их статуй без письменного на то разрешения… Эй! Меня кто‑нибудь слушает?
— Да‑да… — кивнула Ольга. И повернулась ко мне. — Ты что‑то говорил?
— Представьте себе… Я говорил…
— Что представить? — уточнила Агата, отвлекаясь от оказания моральной помощи рогатой кобылице.
Застонав, я уткнулся лицом в ладони и сделал глубокий вдох‑выдох.
— Что с тобой?! — воскликнула Ольга, бросаясь ко мне. — Ты ранен?
Мой отрицательный ответ потонул в диком реве ворвавшегося в оконный проем смерча. Коснувшись основанием пола, он неловко вильнул в сторону и, оттолкнувшись от стены, налетел на стол. Взлетел под потолок котелок, зависнув над смерчем, и перевернулся. Закружились, закувыркались в воздухе корявые морковки и зерна риса. Сверкнул позабытый хозяином нож, описав восьмерку и стремительно прыгнув мне в грудь. Ольга взмахнула рукой, ладонью отбив его в сторону.
— Что это? — поинтересовался дед Маздай и, не дожидаясь ответа, по стеночке отступил к куче соломы, в которую и зарылся с головой. На что он надеется?
Агата взмахнула мечом, прикрывая собой единорога. Но ее выпад не оказал на миниатюрный смерч никакого воздействия — он его даже не заметил.
— Отступай к двери! — скомандовала Ольга, не отрывая взгляда от завывающего, словно пылесос с рассыпавшимся подшипником, смерча. Она, выхватив левой рукой меч, правой попыталась оттеснить меня за свою спину.
— У тебя кровь… — Заметив алую струйку, я пришел в ярость.
— У нее ее литров пять, — подал реплику из кармана джинн, благоразумно не показываясь наружу.
Подняв меч, я с ревом бросился на смерч, который метнул в меня целую пригоршню риса и сучковатое полено. Я отбил его мечом, но ударить в ответ воздушное завихрение даже не попытался, сразу ткнув острием клинка в пол. Как и ожидалось, грянул гром.
— Ой, мамочки! — воскликнул карлик, падая на пол.
— У, шайтан! — воскликнул джинн, высунув из своей серебряной вселенной голову в тюбетейке с пришитыми к ней шнурками, на бантик завязанными под подбородком. — Это же Дурикбумбер Мужественный, Мудрый и Милосердный.
Вместо приветствия я подхватил карлика за грудки и, приподняв, начал методично учить уму‑разуму, смотря в его глаза и не забывая встряхивать для улучшения усвояемости:
— Мразь! Дегенерат! Что ж ты как пес бешеный на людей бросаешься, скотина ты этакая?
— Я больше не бу‑у‑у… ду‑у‑у…
Высунув голову из соломы, дед Маздай закономерно возмутился:
— А его кто в гости звал?!
— Никто, — ответил я, вынося зловредного карлика на порог. И добавил персонально для умеющего превращаться в смерч агрессора: — Запомни: попытаешься напасть еще раз — убью.
— Зачем откладывать на потом то, что можно сделать сейчас? — спросил джинн. Скрывшись в кувшине, он извиняющимся тоном пояснил: — Я вида крови не переношу.
Карлик дернулся и заныл, брызжа слюной мне в лицо:
— Отпусти‑и‑и…
— Лети, — разрешил я, придав ему начальное ускорение коленом под мягкое место и завыл от боли. Кто же думал, что мягкое место окажется твердым как камень! Видимо, от долгого сидения на троне мозоль наросла.
— Ушел? — спросил Маздай.
— Улетел, — признался я, засовывая меч в петлю и подходя к Ольге. — Нужно остановить кровотечение.
— Ерунда, — отмахнулась она.
Избрав метод незримого присутствия, джинн громким шепотом пробурчал из кармана:
— Дня через два само прекратится…
— Неужели рана такая серьезная? — не поняв сначала гнусного намека призрачного остряка, заволновался я и схватил ее за руку. — Покажи!
— Приличные девушки до свадьбы не… — начал было джинн, но я попросил его заткнуться, и он замолк.
Ольга почему‑то густо покраснела и, сославшись на сжатые сроки, поспешила к своему заплечному мешку готовиться в путь‑дорогу, оставив меня теряться в догадках.
— Уже уходите? — спросил гостеприимный хозяин.
К звучавшему в его голосе огорчению в связи с предстоящим расставанием примешивалось облегчение. Что и говорить — гости мы беспокойные…
— Уходим.
— Возьми себе шлем с костюмом. Мне они без пользы, а тебе подойдет и может пригодиться когда‑нибудь.
— Даже не знаю, как благодарить…
— К чему мне дареное благо? — отмахнулся Маздай. — Мне своего хватает.
Надев кольчужный доспех, я натянул поверх пиджак, с непонятной для себя сентиментальностью цепляясь за уцелевшее напоминание о моем мире. И, затянув пояс, смело повесил на него меч, не опасаясь случайно пораниться об острое лезвие.
— Не жмет?
— Сидит как влитой, — сообщил я, пройдясь от стены к стене. Давненько на мне не было столько одежды. — Словно по мне шили. Или вязали…
— А древний их знает, как они изготавливали эти вещи, — заметил Маздай.
— Эт‑точно, — согласился я.
Проводив нас до ближайшей тропинки, ведущей в нужном направлении, дед Маздай на прощание пожелал нам удачи.
— А знаешь, какой образ выбрали очки для тебя? — обернувшись, поинтересовался он, не пройдя и двух шагов.
— Какой?
— Дракона. Только маленького и белого. Бывайте.
— Спасибо тебе.
Махнув рукой, Маздай растворился в ночной темноте, не напомнив об обещании починить сломанную дверь.
— Джинн! — Я постучал ногтем по округлому боку кувшина.
— Извинения не принимаю.
— Как хочешь. Значит, их не будет. Мне твоя помощь нужна.
— А у меня отпуск.
— Какой?
— Внеочередной.
— Значит, отказываешься помочь?
— Нет, — подумав, ответил джинн. — Просто даю осознать всю важность моей добровольной помощи.
Выбравшись из кармана, он развязал шнурки, поправил тюбетейку и поинтересовался:
— А в чем?
— Нужно отреставрировать стену.
— Надеюсь, не Великую китайскую? А то там работы на сотню‑другую лет при двенадцатичасовом рабочем дне без выходных и праздничных. А у меня застарелый ревматизм и мозоль на любимом мизинце от систематического недосыпания, нерегулярного питания и чрезмерных нагрузок.
— Хорошая шутка, — польстил я ему. И перешел к делу: — Нужно вставить выбитую дверь в жилище Маздая, чтобы было надежно, как в банке.
— Стеклянной?
— Не в банке в смысле тары, а в банке в смысле хранилища денег и прочих ценных предметов.
Уточнив причину моего интереса к данному вопросу и прочитав лекцию о разрушительной сущности человечества в целом и меня в частности, джинн улетел творить чудеса. Ибо без чуда вставить дверь на место не получится, он же не строитель, а призрачный дух, наделенный магическими возможностями.
Присев на корточки, я обнял Тихона за шею.
— Ваур?
— Ваур‑ваур, — заверил я его, почесав рог. — Во всем мире.
Викториния ревниво фыркнула и ткнулась оттопыренными губами мне в ухо, требуя толику ласки и для себя.
— Все, — выпалил джинн, появившись из‑за дерева. Сняв тюбетейку, он выбил ее о колено и, вытерев рукавом вспотевшую и припорошенную цементом лысину, натянул пестрый головной убор на голову. — Оформим как сверхурочные, по двойному окладу с премиальными и молоком за вредность.
— Хорошо, — не стал спорить я. — С первого же надоя…
Джинн, покосившись на Викторинию, отчего‑то фыркнул и, сложив руки лодочкой, головой вперед прыгнул в кувшин. Лишь стоптанные задники остроносых тапочек мелькнули в воздухе.
— В путь! — скомандовал я.
— Кстати, — высунув голову из кармана, произнес джинн, — я там одного знакомого тролля видел. У избушки‑развалюшки очкарика что‑то вынюхивал да высматривал, словно шпион вражеский. Хорошо, я к тому времени почти все доделал и смотался потихоньку, он меня и не заметил.
— Тем более в путь! Быстро и тихо.

ГЛАВА 22
Неожиданная встреча в лесу

Больше всего в людях я ценю верность.
Брут

Ближе к рассвету, когда небо на востоке позолотили лучи восходящего солнца, поднялся ветер. Он проворно согнал со всех окрестностей грозовые тучи и, столкнув их лбами, обрушил на нас косые потоки холодной воды. За пару минут тропинка раскисла и превратилась в полосу жирной грязи, жадно засасывающей ноги и нехотя отпускающей их на свободу с пудовыми довесками и густым противным чавканьем.
— Фру‑у‑у… — Викториния брезгливо скривила губы, с неподдельной мукой рассматривая свои некогда белые и пушистые чулочки, более светлые, чем окрас остального тела единорога, а нынче слипшиеся в однородный ком бурой земли с налипшими листочками и веточками.
— Что за погода?! — раздраженно воскликнул я, всплеснув руками.
— Температура окружающей среды на данный момент составляет двадцать девять градусов, влажность воздуха… — пустился перечислять вмонтированный в шлем динамик. Компьютер воспринял мой риторический вопрос как запрос, адресованный ему, и поспешил вылить на меня целый ушат показаний наружных датчиков, спрятанных в кольчужном костюме.
— А! Что такое?! Тону!!! — раздался из кармана панический вопль джинна, заглушивший монотонное бормотание компьютера. — Спасите!!!
Доставая из кармана кувшин, я ненамеренно легонько взболтнул его.
— Спа… Буль‑буль… — Вопль оборвался.
Поспешно перевернув сосуд вверх дном, я выплеснул на придорожные кусты скопившуюся там воду и ультрамариновый комок дыма, со стоном повисший на ветвях.
— Ты живой? — спросил я у джинна, безжизненно растянувшегося на листьях. Крохотные ручки широко раскинуты, татуировка намокла и поплыла, тюбетейка куда‑то делась. Падающие с неба капли свободно пролетают сквозь призрачное тело, заставляя вздрагивать листья под ним.
— Что случилось? — спросила Ольга.
— Кажется, утонул, — ответил я, подняв лицевой щиток, выполненный словно забрало, и растерянно глядя на нее.
— Нужно что‑то делать…
— Искусственное дыхание? — Но как сделать его призрачному духу размером с небольшую мышь?
Попытавшись пальцем легонько надавить джинну на грудь, я лишь качнул ветку, и эфемерное тело, соскользнув с нее, полетело вниз. Поймав джинна на ладонь у самой земли, я поднес его к глазам.
— Джинн, не умирай…
Кашлянув, эфемерный дух приоткрыл один глаз. Затем второй. И, наконец, рот, намереваясь что‑то сказать. Но вместо слов из него вырвалась струя воды, взлетевшая на полметра и распавшаяся фонтаном. Не знаю, откуда в таком маленьком теле, ко всему прочему совершенно нематериальном, могло взяться столько жидкости, но фонтан накрыл меня с головой, звонко барабаня по шлему, и продержался не менее минуты.
— О человеческое коварство! — простонал джинн. После того как иссяк фонтанирующий мне на голову поток влаги, он прикрыл рот, но лишь для того, чтобы, набрав в легкие побольше воздуха, выплеснуть в мои уши поток словесный. — Есть ли тебе предел?! Молчишь? Правильно. Столь подло и низко пытаться утопить того, кто долгие годы служил верой и правдой, отдавая в услужение всего себя до последней капли крови, лимфы и мо… иии… и прочих важных жидкостей моего истерзанного непосильными нагрузками организма. Утопить! Меня!!! О порочное создание! Во сне, для которого я использую все краткие мгновения своего существования, свободные от беспрекословного служения. В тот момент, когда я, подобно малому ребенку, беззащитен…
— Джинн, помолчи, а то я уже не уверен, стоит ли мне радоваться твоему чудесному спасению.
— Н‑да… бывает, — признался призрачный дух, пожав плечами. — Увлекся малость.
— Да уж. Но главное — все обошлось.
— Это только так кажется на первый взгляд. Последствия могут быть самые неожиданные. Одежда на мне промокла насквозь, да и я, — взявшись рукой за нос, джинн с силой сжал его, выжав мне на ладонь несколько капель (хотелось бы верить, что дождевой) воды, — хоть бери и выжимай. Вот, вот… Чувствую! Тело зябнет, с каждым мгновением остывая все сильнее и сильнее, еще немного…
— И кожа покроется инеем, а кровь превратится в лед, — произнес я. — И из джинна ты превратишься в ледяного великана.
— …еще немного, — проигнорировав мое высказывание, джинн решил во что бы то ни стало довести свою мысль до моего сведения, — еще совсем чуть‑чуть, и я простыну. А… а…
— Стоп! Замри.
— А… Это почему?! Уже и начхать, то есть чихнуть по‑человечески нельзя.
— Ты ведь джинн.
— И что? Если я джинн, то уже не имею права на бюллетень?! Я дух бессловесный или право имею?
— Не бессловесный, но в общем‑то дух.
— Ты мне эту армейскую дискриминацию брось! Тоже Мне «дед» нашелся… Я, между прочим, по выслуге лет уже давно бы в четырежды генералиссимусах ходил, чтоб ты знал. У меня даже в трудовом контракте кровью по шелку записано — нечетко, но понятно, что я имею все положенные права и оговоренные обязанности. Так и знай. Профсоюз меня в обиду не даст.
— Я и не спорю. Просто нигде не читал, чтобы джинны страдали простудными заболеваниями.
— А ты много читал про джиннов?
— Ну… «Тысячу и одну ночь».
— Почти три года, — с неподдельным уважением произнес джинн после того, как на пальцах осуществил несложный арифметический подсчет. Для этих целей он приспособил все имеющиеся у него в наличии пальцы и магически добавил сотню‑другую. — Целыми ночами напролет читал или понемногу, на сон грядущий? А почему днем не читал? Какая у тебя скорость чтения?
Выбрать вопрос, наиболее достойный ответа, я не успел, как и разъяснить возникшее недоразумение.
Неожиданно громко, среди исподволь наступившей тишины, хрустнула ветка.
Дождь прекратился быстро и незаметно, как это часто бывает в тропиках, стремительно сойдя на нет. Звери и птицы, пережидавшие буйство стихии, затаившись в укромных местах, еще не успели осознать этот факт, и потому лишь скатывающиеся по листьям капли создают звуковой фон. Из‑за этого хруст ветки разнесся по джунглям словно выстрел. Далеко и отчетливо.
Не успел я осмыслить значение достигшего ушей звука, как Ольга без лишних церемоний сбила меня с ног, впечатав лицом в лужу.
— Не двигайся!
Агата, перепрыгнув через размокшую тропинку, нырнула в джунгли.
— Не бу… буль‑буль… ду, — пообещал я.
— Вот она — справедливость, — с нескрываемым злорадством заметил джинн. Потирая руки, он приблизился и заглянул в мой шлем, рассматривая левое ухо, левый же выпученный глаз и рот, перекошенный в попытке не совмещать дыхание с глотанием, выглядывали из лужи.
— Опасность! — истошно завопил динамик шлема в самое ухо, избрав для этой цели, наверное, самый мерзкий из имеющихся в наличии синтезаторов человеческого голоса.
Забрало, мелькнув перед глазами словно упавший нож гильотины, с щелчком захлопнулось, брызнув мне в лицо грязью. Но вместе с грязью попалась и веточка, помешавшая забралу уйти в отведенный его нижней кромке паз. Не столь стремительно, как опускался, но все же достаточно быстро щиток поднялся. И вновь захлопнулся.
Отплевываясь, я попытался выбраться из лужи до того, как взбесившийся сервисный механизм утопит меня. Но скользящие в грязи руки не дают достаточной опоры, а упершееся между лопатками Ольгино колено удерживает на месте, не позволяя выбраться на более сухое место. Этому их в соборе учат или это экспромт лично для меня?
После очередной, на этот раз удачной, попытки закрыться герметически лицевой щеток вошел в паз и замер. Динамик квакнул и заткнулся, видимо решив, что грязь внутри шлема — это уже и не грязь вовсе. Высохнет и сама отвалится. В наступившей тишине особенно четко прозвучало довольное Тихоново «Ваур!».
Внезапно тяжесть со спины исчезла, и я, поднявшись на четвереньки, выбрался из лужи. Грязная вода плеснулась внутри шлема, замазав забрало и лишив меня способности видеть происходящее за его пределами. Неприятное ощущение беспомощности, особенно учитывая неопознанную опасность, которая приближается неизвестно с какой стороны. Держа голову наклоненной, чтобы скопившаяся в шлеме грязь не попала на тело, — скоро ли удастся помыться? — я попытался поднять лицевой щиток. Сперва пальцами, затем при помощи голосовой команды, но результат в обоих случаях оказался отрицательным. Потративший множество сил на то, чтобы закрыться, щиток принципиально, не желал открываться.
— Что с тобой? — спросила Ольга, положив руку мне на левое плечо.
— Заклинило, — ответил я, потянувшись к стыку на спине.
— Что?
— За… — Рука скользнула по мокрой траве, и я, кувыркнувшись вокруг своей оси, упал на спину. Вся находящаяся в шлеме грязь плеснула в лицо, густыми потоками стекая по щекам.
С мягким чавкающим звуком забрало поползло вверх.
— А почему ты такой грязный? — В голосе Ольги столько неподдельного изумления, что, даже имей я возможность ответить, и то не знал бы, что сказать. А так осталось лишь крепче сжать губы и сдержать рычание.
— Грязевые ванны улучшают цвет кожи, — сообщил джинн. — Ибо взращенные в грязи цветы имеют лепестки нежнее шелка, в песках же растут лишь колю… Ой!
— Это же дед Маздай, — произнесла Ольга. — Чего ты испугался?
Но джинн ей не ответил.
Ответил сам Маздай, но немного позже.
Выбравшись из костюма, я умылся водой из бурдюка и наконец‑то смог вздохнуть полной грудью и посмотреть на мир ясными глазами.
— Кажется, дождь закончился…
— Скорее прошел, — уточнила Агата. — Вон на юге какие черные тучи, видно, и сейчас льет как из бочки.
— Нам с ним не по пути. Льет, и ладно. А ты, дед Маздай, как здесь очутился?
— Пешком.
— Я не про это.
— Да я напрямик, звериными тропами.
— И не об этом. Зачем нас догнать хотел?
— Собственно и не хотел, — пожал плечами Маздай.
— Как так?
— Вот так. — Сняв очки, он протер их краем рубахи и вновь водрузил на переносицу. — Мне тоже по ту сторону урочища нужно, а в этих краях это единственный переход.
— Так ты вроде бы никуда не собирался уходить? — подозрительно спросил я. Нелогичные поступки настораживают.
— Не собирался, да вот пришлось. К дружку думаю переселиться.
— Не мог до утра подождать?
— Почему не мог? — удивился Маздай. — Мог, конечно, но ради чего?
— Да хотя бы чтобы под дождем не мокнуть. В твоей башне и тепло, и сухо.
— Ага. Было.
— Что‑то случилось?
— Развалилась в пыль и прах.
— Как?!
— Полностью. Я едва услышал, как что‑то поблизости затрещало громко, так сразу и выскочил — посмотреть. А на месте бывшей двери странная конструкция из железа возвышается. Словно бы как дверь, но какая‑то странная, с большой круглой ручкой посредине. Тут она качнулась да как грохнется на землю. Тряхнуло так, что бродивший поблизости тролль с испуга на дерево залез.
— А остальное‑то выдержало?
— Ага. Только недолго. Как невесть откуда взявшаяся конструкция упала, следом стены и башня рушиться начали. Чудом успел отбежать, и то чуть не задавило.
— Камнями?
— Почему камнями? Одним камнем. Что вместе с деревом свалился и лишь чудом не задел.
— С каким деревом?
— С тем же, на которое забрался.
— Кто забрался?
— Да тролль же… Ты чем слушаешь?
— При чем тут тролль?
— Как при чем? Он же чуть не задавил меня.
— Ты ведь говорил, что тебя камнем едва не придавило.
— А тролль, по‑твоему, из дерева выструган?
— Ну… наверное, нет.
— То‑то.
Несколько мгновений я переваривал полученную информацию, а затем, отлучившись за ближайший кустик, якобы чтобы побыть одному, постучал по серебряному кувшину в моем кармане.
— Эй, джинн! Можно тебя на минутку?
— Никого нет дома.
— Джинн!
— Все ушли на джихад.
— Джинн!!!
— Я не виноват, оно само.
— Что само? Ты какие двери там поставил, архитектор недоделанный?
— Какие сказал — такие и поставил, — высунувшись из кувшина, заявил призрачный дух кувшина.
— Кто сказал?
— Ты.
— Я?!
— Ты же хотел как в банке? — уточнил джинн. И, засунув руку в карман, достал потрепанный каталог со следами жирных пальцев на мягкой обложке. — Вот она.
На продемонстрированной им картинке были изображены двери для банковских сейфов. О чем и сообщала лаконичная подпись под фотографией: «Лучшая дверь для вашего банка. Восемнадцать степеней защиты всего за один миллион. Каждая тысячная дверь в подарок».
— Н‑да… А восстановить башню сумеешь? — поинтересовался я.
— А ты видел, что от нее осталось? — вопросом на вопрос ответил джинн и нырнул в кувшин, буркнув напоследок: — Вот и я не видел, и видеть не желаю. Ибо башенки в песочнице ведерком возводить с детства не люблю.

ГЛАВА 23
Череда видений

Не так я страшен, как меня малюют абстракционисты.
Черт

Вспомнив Дарвина, легко понять, отчего взобраться на крутой склон значительно легче, чем спуститься с него: передвигаться на четырех конечностях дремлющие в крови инстинкты помогают, а вот пятиться на манер рака — нет. Знать бы еще, что помогает так лихо с него, со склона то бишь, скатываться. В третий раз уже…
— Ой! Ай!.. Шлеп! Плюх! Ой! Брр… У‑у‑у…
Или все‑таки всего второй раз, если не считать первый скоростной спуск, когда направление моего движения до падения совпало с направлением после оного. Чего не скажешь про общее самочувствие, но это уже детали…
— Хватит дурачиться! — сердито кричит с гребня холма Агата, уперев руки в боки. Ее рыжие волосы трепещут на ветру, окружая гордый профиль огненным ореолом. — Нам пора идти.
«Разве так нужно обращаться к Сокрушителю?» — проносится в моей голове мимолетная мысль вместе с законной злостью на скользкие подошвы моего костюма‑доспеха.
Отплевываясь и встряхиваясь всем телом, словно пес, я выбираюсь из ручья, весело журчащего по дну ущелья. Из его прозрачных струй на меня насмешливо таращат свои выпуклые глаза серебристые рыбины, оттопырив губы и лениво шевеля плавниками. При глубине ручья мне по колено и ширине едва ли больше метра просто удивительно, как я умудрился вымокнуть с головы до ног, не прилагая для этого специальных усилий. То есть не ложась по его течению на бок, поскольку в других плоскостях мое тело не сможет достаточно волнообразно изогнуться, чтобы принять форму его русла. Распрямившись, я поднимаю руки к небу. Вода, струясь сквозь звенья кольчужного костюма ручейками, словно из дуршлага, стекает обратно в ручей. Одно хорошо — костюм теперь вымыт как снаружи, так и изнутри. От попавшей в него грязи и следа не осталось. Впрочем, как и от содержательной болтовни компьютера. Теперь из динамиков доносится лишь невнятное бормотание и монотонное гудение. Видимо, вода что‑то там закоротила… Тоже мне, древние умельцы, не могли водонепроницаемым сделать.
— Поднимайся! Или мне спуститься и вынести тебя на руках?
— Иду! — кричу я валькирии в ответ (с нее станется) и поднимаю взгляд на бросивший мне дерзкий вызов каменистый склон. Четко просматривающиеся на нем борозды отмечают путь моих прошлых неудач. Если глазомер меня не подводит, то в последний раз я одолел по крайней мере треть пути наверх.
«Ты, братец, еще ползать как следует не научился, а уже мечтаешь летать, — проворчала та часть моего сознания, которая отвечает за возникновение и воплощение в жизнь комплексов и фобий. На что ее вечный оппонент — разум, ответил: — Так летать дракон будет, а я только сидеть на нем верхом. Делов‑то…»
Окрыленный радужной перспективой, я смело поставил ногу на склон и начал восхождение. После второго шага мокрые подошвы начали скользить, и я пустил в ход руки, для надежности прижавшись всем телом к состоящему из мелких округлых камушков склону. Продвинувшись еще немного, я достиг той черты, за которой прошлый раз последовало стремительное падение.
— Ваур! — Расправив крылья, Тихон лихо спланировал над моей головой.
Чтобы удержаться от падения, мне пришлось распластаться на камнях подобно выброшенной штормом медузе на песке. Какой удар по репутации…
Переведя дыхание, я осторожно вытащил из кольца меч и с его помощью пополз дальше наверх.
— Вауррр… — торжествующе взревел рыжий демон, громко плещась в ручье. Его рык плавно перетек в довольное урчание и хруст перемалываемых крепкими зубами костей.
Продвинувшись почти на два метра вперед, я с гордостью отметил, что большая часть пути позади.
На какое‑то мгновение сквозь треск в динамике прорвался четко различимый голос, оповестивший всех желающих и нежелающих, но не имеющих возможности огородить себя от подобной информации, о том, что носки из шерсти мамонта превосходно помогают от облысения. Повеяло чем‑то до боли родным, ностальгически трепетным… И вновь невнятное бормотание, из которого не вычленишь ни слова. Но уверенность в том, что мы с местными древними не такие уж и разные, осталась.
Вауркнув, мимо промчался Тихон, накрыв меня волной вылетающего из‑под лап щебня.
Выбравшись наконец на вершину, я отполз от края и обессилено растянулся на жестких камнях и ненамного более мягких сорняках, сумевших протиснуть между первыми свои колючие стебли. Все мое существо наполнилось торжеством.
— Тебе плохо? — опустившись передо мной на колени, заглянула в лицо Ольга.
Ее зеленые глаза влажно блестят. Такие близкие, такие желанные…
— Оленька, — неожиданно охрипшим голосом проговорил я, накрыв ее руку ладонью.
— Да?
— В дороге поговорите, — заявила Агата, закинув за спину торбу с припасами.
Вот так всегда…
Поднявшись на ноги, я приблизился к краю обрыва и бросил прощальный взгляд на покоренный склон и извивающийся в низине ручей. Сверху он кажется таким близким! Каких‑то семь‑восемь метров. Да уж, альпинист с меня…
Спустя час выяснилось, что и пешеход с меня тоже, мягко говоря, не очень.
Хорошо джинну, сидит себе в кувшине, прохлаждается. Небось у него там и своя климатическая установка, пиво прохладное, радио на местной рок‑волне и кресло‑качалка, а здесь плетешься вверх‑вниз с холма на холм, глотаешь пыль и жаришься на солнце.
В очередной низине, поросшей низкорослым терном, который после буйства джунглей выглядит уж очень убого, Дед Маздай остановился и заявил, что тут наши пути расходятся.
— Мне туда, — махнув в сторону, перпендикулярную нашему маршруту, заявил он. — Там дружок живет.
— Что он там увидел? — поинтересовалась Агата, не понявшая ни слова из речи Маздая.
— Он говорит, что ему нужно туда, — пояснил я.
На что переселенец по моей с джинном совместной вине согласно закивал головой.
— Расставаться будем? — уточнила рыжеволосая охранница.
— Будем, —подтвердил я. — Ну что, Маздай, спасибо тебе за все и удачи на новом месте.
— Вам тоже. Тебе, дракон, ясного неба и попутного ветра. Синеглазой тигрице, — он слегка склонил голову перед Агатой и улыбнулся, —удачной охоты… Зеленоглазой пантере — здорового выводка… А прелестной юной деве пусть достанется все, чего сама пожелает. Прощайте.
— Прощай, — ответил я его спине, стремительно удаляющейся прочь.
— Что он тебе сказал? — тотчас поинтересовалась Оля.
— Когда?
— Только что.
— Ну…
— Какая разница? — пожала плечами Агата. — Нам пора идти.
— Он в основном об Агате говорил, — заявил я, погладив прижавшегося к ноге Тихона.
Голубоглазая валькирия недоверчиво переспросила:
— Про меня?
— Да.
— И что конкретно?
— А какая разница?
— Никакой. — Она пожала плечами и отвернулась.
— Ладно‑ладно… — лихорадочно соображая, я поспешил остановить ее. — Он сказал, что видит в твоих глазах страсть, которой ты не сможешь противостоять и прибежишь к нему, словно кошка на запах молока.
— Я?!
— Ну не я же?! А еще он сказал, что… Ты куда? Стой! Я пошутил.
Обернувшись, Агата вперила в меня тяжелый взгляд мерцающих, словно осколки айсберга после встречи с «Титаником», глаз.
— Пошутил?
— Пошутил.
Она медленно убрала меч в ножны:
— Что он сказал?
— Пожелал удачи всем и каждому в отдельности.
— Ага.
— А ты зачем за ним погналась?
— Наказать.
— Ах вот зачем! — всплеснув руками, улыбнулся я. — А я‑то подумал…
— Что ты подумал?
— Агата, девочка, — решил на всякий случай напомнить я, — ты помнишь, что я Сокрушитель, будущий повелитель летающих рептилий и все такое?
— Конечно, помню.
— Пообещай не размахивать мечом.
— Зачем? — удивилась она. — Меч не веер — им рубят и колют, а не машут. Ну хорошо. Обещаю.
— Я подумал — ты за ним побежала потому, что не выдержала.
— Чего?
— Вспыхнувшей страсти.
— А… — Непонимание на ее лице сменилось недоумением. — Страсти?!
Признаюсь, первым, не выдержав, рассмеялся я.
— Хм, страсти…
Тут уж не удержалась Ольга, укоризненно ткнув меня локтем в бок и зажурчав, словно весенний ручеек. Весело и звонко.
Переведя взгляд с меня на Ольгу, Агата, хотя у самой уголки губ уже поползли вверх, буркнула обиженно:
— И совсем не смешно…
Фыркнула Викториния, потешно шлепая губами и выписывая рогом восьмерки.
Агата, пожав плечами, рассмеялась в полный голос.
Тихон, не понимая причины радости (вроде бы ничем вкусненьким не пахнет?), тем не менее присоединился к всеобщему веселью. Басовито вауркая, он бросился делиться хорошим настроением. Излишне усердно потершись о мое бедро, демон сбил меня с ног. Взмахнув руками, я начал заваливаться на спину, увлекаемый довольно вместительным мешком, который из мужской гордости отобрал у валькирий и закинул на спину. На второй ее, в смысле гордости, не хватило, и его девушки несли поочередно, решив не превращать единорога императорских кровей во вьючную кобылу.
— Держись! — вскрикнула Ольга, ухватив меня за ворот и пытаясь удержать, но вместо этого повалилась сверху, распластавшись на мне, словно курортница на надувном матраце. Вот когда я пожалел, что на мне бронированный костюм.
Приняв мой разочарованный вздох за болезненный стон, на помощь бросились одновременно Агата и принцесса. Викториния, находясь ближе и в более выгодном для скачек состоянии, поспела бы первой, но споткнулась о ваурийского демона и завалилась на бок. Агата успела перепрыгнуть неожиданно возникшую преграду, но, запнувшись о колючий кустарник, на ногах не устояла и добавила к нагрузке на мои кости вес своего тела, легких доспехов и заплечного мешка, полного всякой всячины.
— Вот что неудовлетворенная страсть с людьми делает, — пошутил я, с трудом выталкивая из легких воздух, который, проходя сквозь трепещущие связки, выносит слова на волю.
Агата открыла было рот, чтобы ответить, но, подброшенная Ольгой, отлетела в сторону, чудом приземлившись на ноги и успев поймав за локоть подругу, которую подбросил я. Подлетев на полметра в воздух, я свалился обратно на слетевший вещевой мешок. И, не дожидаясь повторного толчка, вскочил на ноги.
— Чего это ты? — спросила у Ольги Агата.
— Это не я, меня саму подбросило.
— И не смотрите на меня так… ну так. Я тут ни при чем, — заявил я.
— Что это было?! — Мы переглянулись и укоризненно уставились на неподвижно лежащий на земле мешок, чьи бока несколько примялись под нашим совместным весом. — На землетрясение не похоже…
Донесшиеся из мешка возгласы подтвердили, что толчок не был проявлением сейсмической нестабильности.
— Вай! Что на белом свете творится? Замуровали шайтаны… Как есть замуровали.
Выглядывающий из неплотно затянутой горловины мешка помятый рукав моего пиджака, самолично засунутого туда еще до спуска в ущелье, качнулся и задымился.
— У‑у‑у… шайтан! Врешь, философа молчать не заставишь.
Бледный, едва различимый дымок начал сбиваться в плотный комок голубого дыма, в котором постепенно начали проступать знакомые черты: массивный крючковатый нос, бегающие по сторонам глазки и сверкающая лысина, частично прикрытая тюбетейкой.
— Ух… — выдохнул джинн, вытирая вспотевший лоб. — Еле выбрался.
Увеличившись до средних человеческих размеров, он рывком поставил мешок горловиной кверху, качнувшись вместе с ним, быстро распустил шнуровку и, ухватившись за рукав моего пиджака, закричал:
— Чего стоите? Помогайте!
— Ага. Сейчас репку в максимально приближенных к подлиннику условиях будем тащить.
Вытащив пиджак, я встряхнул его, надеясь немного расправить и не приняв во внимание торчащего из рукава джинна.
— Прекрати!!!
— Извини, — чистосердечно раскаялся я.
Подобрав с земли тюбетейку, джинн натянул ее на голову по самые уши и, включив глаза на манер фар, нырнул в чернеющий лабиринт рукава.
— Вот так‑то лучше, — вздохнул он, выбравшись из пиджака и запустив руку в карман. —А то в узел запутался словно шну…
Замолчав на полуслове, он побледнел, став почти прозрачным, и буквально выдернул из кармана руку с зажатым в ней кувшином. Хотя, не знай я, что собственноручно засунул туда именно серебряный кувшин с завязанным на узел горлышком, возможно, и не признал бы в извлеченном из кармана шедевре авангардного искусства пузатенькую обитель джинна емкостью ноль семь — ноль восемь литра. В настоящий момент она более всего напоминала теннисную ракетку, изготовленную пьяным кузнецом в абстрактной манере.
— У‑у‑у… судьба моя горемычная, сиротская‑а‑а… у‑у‑у… печаль горькая и беспробудная‑а‑а…
— Джинн, ты того… не очень. Не нужно так расстраиваться.
— А я и не расстраиваюсь, — безразлично ответил полупрозрачный дух. Вслед за чем набросил на ветку растущего поблизости дерева веревку, которую извлек из безразмерного кармана.
— Ты чего это надумал? — не на шутку встревоженный его поведением, спросил я.
— Ничего.
— Да постой ты! — Попытавшись удержать джинна, я пролетел сквозь него и чувствительно приложился шлемом о ствол дерева.
— Осторожно! — предупредил прорезавшимся голосом компьютер. — Не ковыряйтесь пальцем в носу. Обзорный экран закрывается.
Забрало с лязгом упало, заменив непосредственно виденную моими глазами картину качественной подделкой, то есть контролируемым компьютером изображением, передаваемым на экран, размещенный на внутренней стороне лицевого щитка.
Джинн тем временем закончил вязать петлю и попробовал, свободно ли она ходит. Результат проверки его не удовлетворил, он вопросительно посмотрел на меня:
— Мыло не одолжите?
— Мы восстановим твой кувшин, — пообещал я ему. — Или еще лучший, новый найдем. Золотой. Или хочешь — платиновый?
— Что мне за дело до презренного металла?! — воскликнул с пафосом джинн, возведя руки к небу.
— А хочешь лампу? Как та, что Аладдин нашел. Или лампочку? Будешь светить всегда и везде.
— Нет.
— А чего же ты хочешь?
— Уже ничего, — озираясь в поисках подходящего чурбачка, развел руками джинн. То ли он и в самом деле от отчаяния позеленел, то ли это сбоит настройка цветов на экране древнего шлема.
— Подожди! — В отчаянии я пошел на крайние меры. — Прочти лучше стих.
— Стих?
— Ну да, — подтвердил я. — Что‑нибудь такое…
— Какое? — заинтересовался джинн.
— Ну не знаю. Кто у нас поэт в конце концов?
— У вас? Пушкин, Лермонтов, Есенин, — начал перечислять поэтов‑классиков призрачный дух.
Я поспешил остановить его, пока он не добрался до современников:
— Погоди. Выбери стихотворение сам, как поэт.
— Короткое? — словно вспомнив что‑то, спросил он.
— Если совместим прослушивание с движением, то можно и длинное… четверостишье.
— А… — Джинн растерянно открыл рот, видимо желая спросить, как это четверостишье может быть длинным или коротким.
— Погодь минутку. Сейчас тронемся в путь, и сразу начнешь приобщать к вечному и прекрасному… Все готовы? Потопали.
Затолкав многострадальный пиджак в мешок, я забросил последний на плечо и, за ухо оттянув ваурийского демона от Викторинии, смущенной его назойливым вопросом: «Фрук?» (как незаметно взрослеют дети!), последовал за Ольгой, возглавившей колонну.
Из динамика донесся громкий щелчок, прервавший монотонное статическое гудение и невнятное бормотание, Изображение затемнилось. От неожиданности я запнулся о кочку и едва не упал. Картинка вернулась, но разительно отличная от действительности.
Вокруг меня не невзрачные деревья, а пламенем трепещущие на ветру факелы. Трава уж не трава, а безграничный ковер с высоким белоснежным ворсом. Вместо идущей впереди Оленьки в паре метров от меня неспешно крадется крупная пантера столь темного коричневого окраса, что кажется почти черной.
Что это такое?
Попытавшись поднять забрало, я понял, что его снова заклинило и мне придется некоторое время созерцать мир в искаженном компьютерными фантазиями виде.
Дед Маздай с этим живет, и ничего.
Посмотрев на Тихона, я с удивлением обнаружил отсутствие видимых изменений в его облике. Видимо, компьютер нашел его внешний вид и без того достаточно необычным, экзотическим.
Как и говорил Маздай, Агата выглядит тигрицей, настороженно рыщущей из стороны в сторону, так что ее черно‑оранжевая спина мелькает то тут, то там.
За моей спиной, почти прикасаясь ко мне пальцами протянутой вперед руки, неспешно шагает Викториния, которая выглядит так, будто вновь превратилась в человека, а одежды под рукой не оказалось. Нужно будет присоветовать валькириям: пускай запасутся на случай ее неожиданного превращения каким‑нибудь одеянием. Или это необратимый процесс и можно не волноваться по пустякам?
«Вот бы на себя со стороны посмотреть», — подумал я и тут же озвучил эту идею для компьютера. Если даже изображение пойдет не сбоку, а сверху, то и это ничего — так дракон должен выглядеть еще лучше.
Изображение изменилось, но совсем не так, как я ожидал. Словно кто‑то перенес камеру на Землю в юрский период, но почему‑то в подозрительно бедный на растительность уголок, где лишь мхи под ногами да колючки за спиной. Мою команду электронный мозг проигнорировал, сославшись на временную глухоту, вызванную попаданием влаги на контакты.
Передо мной, гордо неся украшенную рогом голову и неспешно переступая ногами, идет небольшой цератозавр, чья спина волнообразно изгибается при каждом шаге. Даже в этом обличье Оля умудряется выглядеть привлекательно. Поразительно!
Тихон по‑прежнему выглядит как ваурийский демон. Без всяких там графических наворотов и стилизаций под соответствующую эпоху.
Агата преобразилась в трехрогого трицератопса с роскошным костяным воротничком вокруг шеи и колоннообразными ногами, поддерживающими массивное тело и оснащенный шипами хвост, а Викториния — в прямоходящего тираннозавра, возможно, даже рекса, что больше подошло бы принцессе.
— Кх‑кх… — залетев вперед меня, нарочито громко откашлялся джинн, представший в образе крылатого птеранодона. На его небольшой голове кумачовая пилотка, из‑под которой торчат: вперед — длинный широкий клюв с множеством острых мраморно‑белых зубов, назад — костяной гребень, изогнутый к спине, словно кривой турецкий ятаган.
— Что?
— Уже можно?
— А… — На мгновение я растерялся. — Ах да! Конечно. Приступай.
— Притча, — оповестил дружно шагающую аудиторию призрачный поэт‑философ, — про караван и злобного погонщика. «Кто шагает дружно в ряд? Пионе…» 
— Вах! — испуганно всплеснул руками джинн. — Слезно прошу простить меня — перепутал. Это не тот стих. — И, сменив пилотку на тюбетейку, продолжил: — Слушайте же притчу.
Через пески шел караван, Его погонщик вечно пьян. 
В том караване верблюды, Уж день какой все без воды. 
Томятся жаждою, страдают, Чрез силу ноги переставляют. 
Ярится погонщик, слюною брызжа, Им в морды своим перегаром дыша. 
Он выпил вина, он дерзок и пьян. «Оазис уж скоро, там пери, кальян, — 
Погонщик нахально верблюдам сказал, — А вас же — на мясо». И всех оплевал. 
На спину тому и на горб, второму же в носи на очи, 
А этому под ноги плюнул — не сталось на большее мочи… 
Вздохнули верблюды, обиду покорно снеся. 
«На пери твою и кальян, тяжелую ношу неся, — 
Сказали они, — горбом своим заработали мы». 
Но нашелся один, он возроптал: «Мы не рабы, рабы не мы». 
И вспенилась кровь, распрямились горбы, 
И стал полон рот горькой от жажды слюны, 
Плюнули дружно — все как один. Так и погиб их злой господин. 
А древней сей притчи суть такова: Не плюй на того — в горбах чьих вода. 
Читая свой стих, джинн раз за разом сбивался с торжественной декламации на напевный речитатив, в его исполнении более похожий на вой страдающего острой зубной болью волка. Вот почему, когда на последнем протяжном звуке «а» из его клюва вырвался надсадный вопль: «…а‑а‑а!!!», я сперва не придал этому значения, приняв это за финальный штрих его своеобразной манеры исполнения. Но тут до моих ушей дошел стремительно нарастающий гул, я обернулся и…
Кажется, мне удалось даже заглушить джинна.
— А‑а‑а!!!

ГЛАВА 24
Конкурент

Все в конце концов говорят мне «Привет», но еще никто не сказал «Прощай».
Костлявая старуха в саване и с косой

Олимпийские рекорды — величина столь непостоянная, что вспомнить время, которое удалось показать лучшему из лучших бегунов на стометровой дистанции, мне не удалось. Но в одном я уверен на сто процентов: окажись он рядом, с секундомером в руках, ему осталось бы лишь застрелиться с горя.
Но это касается лишь первой стометровки, поскольку вторую я преодолеть не успел. Хотя и очень к этому стремился… Нога зацепилась за невидимую преграду, которую виртуальный дизайнер из компьютера не соизволил оцифровать в какой‑либо объект, и я стремительно перешел из бегунов в гимнасты, почти незаметно миновав стадию летуна. Кувырок, еще кувырок…
— Брр… — Удержав раскинувшуюся вокруг степь от попытки поменяться местами с небесной твердью, я обернулся лицом к опасности.
— Ваур‑р‑р! — Перекрыв мне большую часть обзора, Тихон, растопырив крылья и размахивая хвостом у самого моего носа, повернулся к лесу передом, а ко мне задом. Совсем как в сказке, но с уклоном в жестокую реальность, во всей своей неотвратимости надвигающуюся на нас в образе оживших деревьев, потягивающихся с артритным треском в покрытых заскорузлой корой телах, то бишь стволах, размахивающих корявыми руками‑ветвями, завывающих подобно колонне древних танков на военном параде.
Изображение на экране моргнуло и, пойдя разноцветной рябью, погасло. Я погрузился во мрак, окруженный морем внезапно прорезавшихся звуков: угрожающим рычанием моего демона и прорывающимся сквозь мое пыхтение взволнованным фырканьем Викторинии, треском древесины и едва слышимыми, но полными неприкрытой угрозы протяжными стонами извлекаемых из ножен клинков.
— Да включайся же ты! — воскликнул я, прибегая к самому действенному в общении с любой техникой способу починить ее. От удара загудело в ушах, но внезапно прорезавшийся голос из динамика сообщил:
— Неполадки в системе визуального контроля.
— Можно подумать, я не знаю, — проворчал я, тупо пялясь в темноту, отсвечивающую едва различимыми бликами проникающего сквозь звенья кольчуги света.
После второй попытки настроить сбоящую систему динамики разразились жесткими гитарными рифами и яростным боем пары‑тройки барабанов, а лицевой щиток подскочил вверх, открыв мое лицо запаху пыльных трав.
Вновь обретя возможность зрительно воспринимать окружающую действительность, я с удивлением обнаружил, что оживший клочок леса, затерявшийся среди холмистой равнины, остается на месте. Выглядит он крайне агрессивно, но попытки настичь нас не предпринимает.
Отдыхавшие на крайнем к степи дереве вороны с протестующими криками поднялись в небо, ругаясь на своем птичьем языке. Вложенная в мой мозг матрица не позволяет мне понимать речь птиц и зверей — это пока невозможно, но и без того ясно, что они крайне возмущены и в выражениях не стесняются. Что и понятно. Я бы тоже вышел из себя, если бы однажды мой удобный, несмотря на просевшие пружины, диван принялся прыгать по комнате и трясти подлокотниками.
— Кажется, они не двигаются, — заметил я, поднимаясь на ноги.
В ответ на мои слова дерево, поспешно оставленное воронами, качнуло плешивой кроной и с треском упало.
Я сглотнул ставшую горькой слюну и медленно потянул из кольца меч.
Вауркнул Тихон.
Отшвырнув в сторону поваленное дерево, из леса выскочило огромное существо, похожее на волосатого носорога. Словно на поросшем травой валуне нарисовали красной краской две почти соприкасающиеся точки — глаза. Затем к утопленной в тело голове приделали длинные, почти до самой земли, уши и две пары рогов: одну за височными впадинами, ветвистую как у оленя, вторую — сросшуюся в короткий и толстый гребень на самом кончике вытянутого, как и положено носорогу, носа. И в довершение прилепили короткие ножки. А прилепив, отпустили на свободу, но забыли снабдить тормозами.
Не сбавляя скорости и не выявляя желания свернуть, носорог ринулся на нас.
— В сторону!
Викториния с Агатой рванули вправо, Оля с Тихоном — влево. Я же растерянно заметался, не зная куда бежать.
Хорошо отпрыгивать с пути мчащегося на всех парах паровоза — рельсы четко указывают его путь. А вот с носорогом, даже бегущим прямо, это много сложнее.
Какой же он огромный!
Многотонное тело, ноги толщиной с хорошую корабельную сосну и рога, нацеленные мне в голову.
— Идиот! — воскликнул джинн, подхватив меня под мышки и рванув вверх.
Оленька тоже что‑то прокричала — хотелось бы верить, не столь негативное относительно моих умственных способностей, как призрачный грубиян, — и, прыгнув, попыталась оттолкнуть меня с пути носорога. Но задела лишь ноги, передав им всю причитающуюся мне кинетическую энергию. А причиталось ее немало.
— Ай! — Ноги взлетели выше головы, и я, выскользнув из рук джинна, рухнул вниз — на мчащегося со всей возможной для его коротеньких лап скоростью носорога. Мои руки ухватились за один из его сросшихся рогов, но падения это не задержало.
Бабах! Если бы искры, сыпанувшие из моих глаз, не были такими холодными, они бы устроили большой степной пожар, который выжег бы не только степь, но и все прилегающие к ней леса Яичницы. Чем бы, безусловно, нарушил равновесие экосистемы и вызвал глобальный катаклизм, в результате которого все ныне здравствующие организмы вымерли бы, словно древние ящеры на моей родной Земле. Знаем, проходили… Затем из вод морских на брег выйдет новая жизнь. Поменьше прежней будет, но зато хитрая…
Не знаю, почувствовал ли носорог удар моей головы, пришедшийся ему между крохотных глазок, но я ощутил его всеми теми жалкими миллиметрами лобной кости, до которой утончился некогда непробиваемый бронированный лоб первобытной обезьяны (если Дарвин нам не врет…) за время эволюции.
— Хрю‑у‑у… — взвизгнул гигант, наклонив голову вперед.
Та пара рогов, расположение которой позволило с полным на то правом называть неведомое мне существо носорогом, дернувшись, выскользнула из моих пальцев. Зато вторая пара, которая сделала бы честь любому лосю, приняла в свои цепкие объятия мои ребра, сжав легкие и костяными наростами заклинив тело. Оказавшись прижатым грудью к широкой, словно покрытый длинношерстым мехом диван, и столь же плоской макушке носорожьего черепа, я инстинктивно вцепился в шерсть на его шее.
Носорог пробежал несколько десятков метров, выворотив попавшееся на пути одиноко растущее дерево, после чего резко крутанулся вокруг своей оси, втаптывая оставшиеся от него щепки в траву. Тяжело сопя и время от времени похрюкивая, он повел головой из стороны в сторону и замер.
Моя грудная клетка так прочно застряла между его височных рогов, что это надежно защитило меня не только от падения, но и от помощи, появившейся в виде джинна. Последний ухватил меня за плечи с намерением если не освободить, то как минимум разорвать пополам. Когда эфемерному духу не удалось ни первое, ни второе, он во весь голос заорал:
— Да отпусти ты его!
Он что, издевается?! Или так шутит?
Из лесной чащи, следуя проложенной гигантским носорогом просекой, показался всадник в малиновых доспехах, на огромном вороном жеребце. Остановив коня, он поднял вверх правую руку и, потрясая массивным копьем, прокричал:
— Можешь гордиться, тварь, тебя убьет Улюлюм — Великий Сокрушитель! — И, опустив копье, всадник пустил коня вскачь, оглашая окрестности боевым кличем: — Улю‑лю‑у‑у…
— Конструктивного диалога не получится, — заметил джинн, оставив попытки вырвать меня из природной ловушки, образованной ветвистыми рогами, и отлетел в сторону.
Услышав вызов на смертельный поединок, носорог задрожал всем телом (наверное, от гнева) и издал пронзительное:
— Ви‑и…
Не прекращая совсем не по‑носорожьи верещать, гигантский зверь наклонил голову и понесся навстречу рыцарю, хлеща своими волосатыми ушами по моему шлему.
Стремительно нарастающий конский топот…
Удар.
Железный наконечник копья, скользнув по черепу носорога и отбросив в сторону мою руку, с хрустом вошел в твердую кожу гигантского зверя.
Время словно замедляется.
Носорог пронзительно верещит. Храпит конь, и торжествующе голосит всадник. Один я, до крови прикусив язык, молчу, сдерживая рвущийся крик.
Треск дерева. Словно выстрел дуплетом из мощной двустволки.
Еще один удар. На этот раз ближе.
Всадник вылетает из седла, а поддетый на сросшиеся рога конь перелетает через меня, обдав горячим кровавым дождем.
Вцепившись в длинную шерсть на шее носорога, я с ужасом ожидаю продолжения этой схватки человека с диким зверем.
Мой невольный скакун, опустив голову и пошатываясь из стороны в сторону, медленно приближается к упавшему рыцарю. Переход последнего из кавалерии в царицу полей — пехоту сопровождался чувствительным падением, требующим времени на восстановление боевой формы. Тряся головой, бывший всадник медленно приподнимается и, нащупав рукой обломок копья, с силой бьет им меня по шлему.
В голове словно что‑то взрывается, наполнив эфир гулом, тупо проникающим сквозь кости черепа.
Нет, я, конечно, вполне допускаю, что он это сделал не нарочно… Метил в лоб носорогу, а тут я подвернулся. Но все равно обидно и больно.
Гигантский зверь мотнул головой из стороны в сторону, словно отгоняя назойливую муху, и повалился на бок.
Пропахав борозду, височный рог зарылся в землю, часть которой попала и на меня.
— Улюлюм — Великий Сокрушитель и победитель рогатого чудища! — провозгласил рыцарь, приняв горделивую позу. —Я сейчас своею пятой попру…
— Постой! — завопил я, увидев, что он собирается немедленно воплотить свои речи в дело. — Они же грязные… Помоги… те выбраться.
Улюлюм вздрогнул и посмотрел на меня.
— Ага… — изрек он после непродолжительных раздумий. — Улюлюм — Великий Сокрушитель и спаситель несчастных жертв рогатого чудовища.
— Помогите выбраться, я застрял между рогов. — Улюлюм решительно выхватил меч и ударил.
После второго удара до него дошло, что мечом быстро перерубить толстенный рог не удастся, а до меня — еще пара ударов, после чего я уже не смогу поблагодарить его за мое спасение. Лично, по крайней мере.
Вбросив меч в ножны, Улюлюм изменил тактику. Он ухватил меня за ноги и потянул. Затрещав отложениями солей, ребра выдавили из легких весь воздух, который в них находился.
Яростно вырываясь из убийственной хватки, я извернулся и выскользнул из плена рогов.
Избавитель рывком поставил меня на ноги и покровительственно похлопал по плечу, явно намереваясь вернуть в горизонтальное положение.
— Ваур?! — удивился Тихон, не разжимая сжавшихся на носорожьем хвосте зубов. Когда он успел вцепиться в него?
— Что это за тварь? — поинтересовался Улюлюм, вновь схватившись за меч. — Мутант!
— Это Тихон, — поспешно сказал я. — Мой де… а… домашний зверь.
— Не бешеный?
— Нет.
— Вонючий, поди?
— Сам ты… — возмутился было я, но тут же поправился: — Ты можешь понюхать — это не от него воняет
— А сам ты кто будешь? Надо же мне знать, кого я спас от смерти.
— Иван, — представился я. — А это, — указал на приближающихся валькирий и единорога, — это Агата, Ольга и Викториния.
— В честь Нарвалской принцессы? — полюбопытствовал победитель огромного шерстистого и при этом рогатого носорога.
— Да, — поспешно подтвердил я, не давая принцессе возмутиться.
— Воительницы, — уважительно склонил голову Улюлюм. Сняв помятый шлем и пригладив пятерней выбившиеся из‑под шитой жемчугом сеточки светлые волосы, он продемонстрировал белозубую улыбку от уха до уха. — Я Улюлюм — Великий Сокрушитель и победитель множества злобных тварей. Мой лозунг: «Сокрушитель — сокрушай!»
— Сокрушитель? — удивленно переспросили валькирии, показав, что мои услуги как переводчика не понадобятся.
Приняв недоумение за восхищение, самозванец (хотя мне почему‑то кажется, что в действительности совсем наоборот), принялся живописать свои великие подвиги и предвосхищать свое будущее величие.
Его раненый жеребец, попытавшись подняться, жалобно заржал и засучил копытами.
Оборвав нескончаемый поток лести по собственному адресу, Улюлюм подошел к своему коню и внимательно осмотрел его развороченный носорожьим рогом бок. Придя к определенному выводу, он выхватил меч и решительно занес его над головой.
Я как‑то не замечал прежде, что у коней такие выразительные глаза. Во взгляде, направленном на поднимающийся меч, было столько немой мольбы, что я не выдержал:
— Постой!
— Что? — обернулся Улюлюм.
— Рана не смертельная. Он поправится.
— На это уйдет не один день, — с благожелательной улыбкой снисхождения пояснил конкурирующий претендент на роль Сокрушителя скорлупы драконьего яйца. — Мне некогда задерживаться. Меня ждут великие свершения.
— Мы за ним присмотрим, — ответил я, опустившись перед жеребцом на колени и погладив его черный лоб с небольшой белой звездочкой.
— Ладно. — Потеряв к теме интерес, воин засунул меч в ножны и направился к валькириям, поигрывая закованным в броню мускулистым телом. — Я не рассказывал…
— Джинн! — позвал я призрачного исполнителя желаний.
— Чего? — струйкой дыма поднявшись из травы, поинтересовался ультрамариновый дух.
— Мне твоя помощь нужна.
— Чего изволим‑с? — Сменив стеганый халат на лакейскую ливрею, джинн согнулся в низком поклоне.
— Мне нужно зашить рану.
— Ты ранен?
— Не мне — коню.
— Разве я не говорил, что я интеллектуал?
— Говорил, — подтвердил я, — И не раз.
— Разве я не говорил, что не переношу вида крови?
— Говорил. — К чему спорить с очевидным?
— И чем же я могу помочь?
— Мне нужны антисептики, обезболивающие, перевязочные материалы… — начал перечислять я.
— И стационарный хирургический центр? — скривился джинн.
— А сможешь?
— Нет.
— Тогда зачем предлагаешь?
— Я предлагаю?! — визгливо возмутился джинн, заработав гневный взгляд Улюлюма. Последнему явно не нравится, когда его хвалебные речи прерывают иначе чем восторженными овациями и бурными аплодисментами. Дух уменьшился в размерах и значительно тише проговорил: — Я ничего не предлагал.
— Хоть что‑то ты можешь?
— Могу стих рассказать
— Ему от этого легче станет?
— Сила слова способна оказывать положительное влияние на животных.
— Хорошо, — согласился я. — Можешь заговорить рану. Я не против.
— Не могу, — признался джинн, старательно отводя глаза от раненого вороного жеребца. — Я не знахарь, а всего лишь джинн… Бинты могу достать.
— Давай.
Засунув руку в карман шаровар, ультрамариновый дух извлек наружу целый рулон марли, сохранивший штамп мануфактуры «Будущее фараона».
— Иголку с ниткой?
— Эта подойдет? Держи.
— Зеленка, спирт.
Достав из кармана трехлитровую бутыль со спиртом, в кристально прозрачной толще которого, раскинув лапы, покачивалась зеленая жаба, эфемерный дух встряхнул ее.
— Что это?
— Спирт. — Выловив жабу, джинн сделал глоток из бутыли. — У‑у‑ух! И зеленка.
— Это жаба, — отстранив лупоглазый экспонат кабинета зоологии, сказал я. — А мне зеленка нужна. Лекарство такое. Или йод, если есть.
— А с ней что делать? — взмахнув жабой, спросил джинн.
— Отпусти.
— Беги, — опустив ее на траву, приказал джинн.
Заспиртованное земноводное неуверенно дернуло лапами и, квакнув мне в лицо убойным перегаром, зигзагообразно упрыгало в сторону леса, оглашая окрестности требованиями расступиться и пропустить царицу болот и рек.
— Нужны обезболивающие препараты.
— Дай подумать… — попросил джинн, комкая в кулаке тюбетейку и нервно шагая вправо‑влево. — Сейчас, сейчас вспомнил!
Сорванную с головы тюбетейку дух засунул в карман, и а вместо нее достал роскошный шелковый халат, расшитый по золотому полю зелеными и красными драконами.
— Еще немного, — попросил раб кувшина, запахивая полы халата и опоясываясь широким кушаком. Ухватив себя за подбородок, он потянул его вниз, извлекая на свет куцую козлиную бородку. Затем тем же манером джинн обзавелся длинными, словно у сома, жиденькими усами. Сложив руки и непрестанно кланяясь, он произнес: — Моя готова помося вама.
И, достав из рукава пригоршню длинных и тонких иголок, он принялся методично втыкать их в шкуру раненого коня.
Вороной застонал и растянулся, лишившись сознания.
— Ты ничего не перепутал? — спросил я, подозрительно глядя на джинна в новом обличье.
— Нисяво, тоськи как в трактате мастера Мяо Дзюаня. Боли совсема нету.
— Придержи края, — попросил я ультрамаринового духа и, промыв рану спиртом, с решительным вздохом взялся за швейную иглу.
Я уже закончил большую часть работы, когда услышал требовательное:
— Спирта.
Автоматически подав джинну требуемое, я удивленно вскинул глаза.
Джинн непонятно зачем взболтал оставшуюся в трехлитровой бутылке жидкость и решительно влил в себя изрядную ее часть.
— Ик!.. Уже лучше, — заявил он, занюхав рукавом. И запел, безбожно перевирая мелодию: «Нисего на свете лучсе нету, Сем блудить друсьям по белу свету…»
Закончив практическое занятие по шитью и штопке, я с помощь джинна наложил на рану повязку, спеленав жеребца словно мумию, которые неплохо получаются из египетских владык при использовании перевязочных средств «Будущее фараона».
— Иголки оставим, Ваня‑сан. До утра пускай поспит немносько, — решил призрачный дух, указав на вороного коня. Взбодрившись остатками спирта, джинн избавился от халата, напялил на голову тюбетейку и, выщипав усы и бороду, придал своему лицу первозданный вид.
— Что‑то мне плохо, — простонал он, едва приняв свой истинный облик. И закричал в ужасе: — Мои руки в крови! — И бесчувственным комком тумана свалился в траву.
Не желая оставлять джинна валяться на траве — еще простудится, — я попытался поднять его. Если вы думаете, что это легко, то заблуждаетесь подобно тому, как заблуждался на этот счет я. Просачиваясь сквозь пальцы, растекаясь и клубясь, он сопротивлялся моим попыткам до тех пор, пока я не воспользовался головой, мечом и камнем. Не одновременно, разумеется, а последовательно. Сперва головой сообразил что да как, затем мечом и кибернетическими пальцами разогнул горлышко серебряного сосуда, а камнем немного подровнял. Более пригодным для проживания он от этого не стал, но для второго этапа моего плана вполне сойдет.
— И тут я на коне, весь такой героический, — рассказывал между тем Улюлюм, расхаживая перед валькириями, восторженно внимающими повествованию об очередном подвиге и одновременно готовящими еду. Судя по запаху, из рогатого носорога выйдет отменный шашлык.
Достав из сумки бурдюк с водой, я взвалил его на плечо и, пообещав Тихону скоро быть, отправился в степь. То, чем я намереваюсь заняться, лучше производить подальше от людей. А то мало ли… Были прецеденты.
Устроившись на кочке, я с трудом наполнил водой покореженный джиннов сосуд до краев и, пристроив его среди пучков жесткой травы, направил на него свой палец. Если атакующее заклинание воды сработает подобно тому, как недавно сработало заклинание огня, то лучше было бы заранее нарубить бревен и связать плот. Определенным образом шевеля мизинцем, я принялся насвистывать вербальный код заклинания «сосулька». Если все пойдет как поло… Как же… размечтался! На этой планете порядочная магия просто не может работать так, как положено. Вместо того чтобы замерзать постепенно, от горлышка в глубь сосуда, понемногу распрямляя погнутую поверхность, вода превратилась в лед за считанные мгновения, не дав мне и шанса проконтролировать процесс. Причем она замерзла не только в кувшине, на который я направил палец, но и в бурдюке, лежащем в стороне от потока магии.
— С моими способностями в жарких краях я могу очень неплохо зарабатывать, продавая коктейли со льдом, — произнес я, рассматривая серебряный шар с коротким горлышком, в который превратилась обитель джинна. «Перестарался… Как теперь его в кармане носить?»
Подняв покрывшиеся капельками конденсата бурдюк и кувшин, я направился к привалу, решив не рисковать с магией огня и в вопросе оттаивания льда положиться на время и жар от рукотворного костра. Если очередной метеорит превратит обитель джина в облачко испарившегося серебра, он мне этого не простит.
Глотая слюну, обильно выделяемую от витающих в воздухе ароматов, и слушая рассказ о битве самозваного Сокрушителя с восьминогим приспешником злобных паразитов, я оттаиваю воду в кувшине, медленно поворачивая его то одним боком к костру, то другим. Эпическое повествование Улюлюма вызывает рефлекторные чувства, близкие похмельным страданиям: как от мигрени, ноют мозги, немного мутит, словно от нехватки кислорода в крови, да и общее самочувствие неважное. Первая мысль, пришедшая в голову при этих симптомах, — энергетический вампир. Но он‑то не вытягивает энергию, он скорее подавляет ее своей раздутой до безобразия аурой.
Подготовив сосуд к приему жильца, я вернулся к мирно сопящему жеребцу и сорванным колоском загнал джинна в его жилище, пережившее капитальный ремонт и ставшее просторнее раза в три‑четыре.
Спустя час я самым наглым образом блаженствовал, держа в руках нанизанные на кинжал куски мяса и наслаждаясь короткой минутой тишины: к моей великой радости героический Улюлюм не совмещает пережевывание с повествованием. Ольга с Агатой, быстро насытившись, отдыхают, маленькими глотками смакуя подогретое вино. Тихон урчит над ломтем мяса величиной с его голову. Викториния задумчиво пережевывает сухарик. Рядышком сопит вороной конь, перенесенный к костру усилиями проспавшегося джинна. Оставлять его рядом с тушей носорога, привлекшей со всей округи стервятников, было опасно.
Идиллия.
И тут Улюлюм насытился.
— Фух… нажрался, — облизав пальцы, заявил претендент на спасение Яичницы. — Плоть поверженного врага насыщает победителя. Разве не в этом истинная справедливость бытия? Долго гнался я за ним. Но победил и избавил мир от чудовища злобного и опасного.
— Судя по зубам, носорог был травоядный, — тихо заметил я.
Великий герой все больше и больше раздражает меня своим присутствием. Поскорей бы отправлялся по своим геройским делам, а то валькирии не сводят с него восторженного взгляда. И даже Оленька… Ну, конечно, накачанный красавчик самой мужественной внешности, да еще с опытом свершения подвигов куда больше подходит на роль Сокрушителя, чем я.
— Вот я и говорю, опасная тварюга, — почему‑то приняв мое заявление за подтверждение его речей, сказал Улюлюм. — А я ее сперва копьем в сердце. Копье вдребезги. Тогда я обломком ее по голове.
— Не ее, а меня, — поправил я. — Хорошо, древние мастера на совесть доспехи делали.
— И тебя спас. А то съел бы тебя зверь.
— Его съел? — высунувшись из кувшина, переспросил джинн, указывая на меня. — Не смеши мои копыта.
— У тебя есть копыта? — удивился здоровяк, воспринявший самовольное появление джинна как должное. Видимо, видел, как мы совместно штопали бок его вороному я затем переносили его к костру.
— А сколько нужно? Могу и рога организовать…
— Мне не нужно. Но только если бы я не убил тварь…
— Ты убил?! — возмутился джинн.
— Я, — растерянно подтвердил Улюлюм.
— Своей зубочисткой? Ха!
— А кто же?
— Вот он, — указал джинн на меня. Я чуть не подавился, услышав это наглое заявление.
— Но как? — возмутился будущий Сокрушитель.
— Легко. Что, по‑твоему, он делал на шее зверя?
— Не знаю.
— Он его душил, — заявил джинн. — И задушил‑таки. Голыми руками.
Признаюсь, челюсть отвисла не только у растерявшегося героя, но и у меня.
— Но ведь я его обломком по…
— По голове, — перебил джинн. — Вот его. И даже шлем не помял. Тоже мне, ударил…
— Но… я…
— Спокойной ночи, — заявил призрачный дух, ныряя в значительно увеличившееся объемом жилище. Минутой спустя оттуда раздался храп.
— Я первая на страже, — сказала Агата. — Спите спокойно.
Укрывшись покрывалом, я положил голову на кулак и постарался, отогнав невеселые думы, уснуть.
Далеко‑далеко закричала сова, этакий петух вечерней зари, оповещающий мир о наступлении времени тьмы, когда нечисть вступает в свои права и устремляется на поиски человеческих слабостей.
— Фрук? — донесся откровенный вопрос‑предложение Тихона
Гневно фыркнула в ответ Викториния. Или не так уж и гневно? Кто разберет этих женщин…

ГЛАВА 25
Рогатые преследователи

Лишь побывав в чужой шкуре, можно понять, как тебе дорога своя собственная.
Царевна‑лягушка

— Что это? — невольно сорвалось с моих губ при виде чернеющего посреди степи выжженного круга, окруженного частоколом копий, на острие каждого из которых насажено по выбеленному ветрами и солнцем человеческому черепу. Все черепа эти — на глаз их пять‑шесть сотен — при всем своем разнообразии как по размерам, так и по форме, имеют одну неизменную деталь: размашисто начертанный на лобной доле трехзначный символ красного цвета. Словно кто‑то прошедший подготовку ведения учета инвентаря в старорежимных учреждениях провел инвентаризацию по всем правилам того времени и с неудержимым к этому рвением.
— Черепа, — пояснил Улюлюм. И хмыкнул, таким образом выразив свое мнение о моей сообразительности.
— И как я не догадался! — посмотрев на рыцаря сверху вниз, чему очень способствует несущая меня на своей спине принцесса, проворчал я. И не удержавшись, спросил: — Неужели настоящие?
— А какие еще бывают?
— Искусственные.
— Чьи‑чьи?
— Искусственные. Из бумаги, из пластмассы, да из чего угодно.
— Да кому понадобится их мастерить?
— Спрос. — Поведав рыцарю прописную истину рыночных отношений, я почувствовал себя злостным плагиатором. — Так вот, спрос порождает предложение. И если есть желающие приобретать их, найдется и тот, кто будет их изготавливать.
— Зачем?
— Чтобы продавать.
— Зачем изготавливать? Если нет желания искать готовый, то возьми любого жмурика, отруби голову, положи на муравейник на пару дней — и всего делов‑то. Местные так кубки победителя изготавливают.
— Ты хочешь сказать, это фабрика по изготовлению посуды? — спросил я, покосившись на монотонно гудящие на ветру черепа. — Их на просушку оставили?
— Это не ханийцы сделали, — покачала головой Ольга. — Или, вернее, уже не ханийцы.
— А кто?
— Пришельцы оттуда. — Палец валькирии указал на зеленеющую вдали горную гряду, отделяющую Ханию от Диких пустошей и, собственно, самого драконьего гнезда. Именно из‑за ее непроходимости мы и вынуждены терпеть присутствие Улюлюма. Впрочем, если быть откровенным, то его присутствие тяготит лишь меня, да еще, возможно, черного вороного, хромающего нога к ноге с Викторинией. Валькирии же просто в восторге от его непосредственной героической натуры. Непоколебимая уверенность в собственной правоте, решимость идти к Великой цели, невзирая на преграды и искушения, а уж про веру в собственную избранность я и не говорю — она прет из всех пор его могучего тела обильнее вонючего пота. Интересно, откуда он такой взялся? Вот только интересоваться не буду, поскольку если он знает предание — а он его знает, — то его ответ предугадать несложно. Но едва ли он будет правдив. Вороной устало опустился на землю и, прикрыв глаза, мгновенно задремал.
— А что это за знаки? — поинтересовался я.
— Это символы всего и ничего, расположенные вперемешку.
— И что должно обозначать это замысловатое послание главных врагов всего прогрессивного человечества Яичницы этому самому человечеству?
— Они безумны, — напомнила Ольга. — И все, с чем они соприкасаются, тоже теряет рассудок. Так что едва ли эти знаки что‑то означают. А если даже и так, то понять извращенный смысл знаков нашему разуму не под силу.
— А блестит что? — спросил я, указывая на отразившую солнечный свет металлическую поверхность, почти скрытую под слоем пепла.
— Где?
— Сейчас покажу. — Я спрыгнул с единорога.
— Не нужно…
Но я уже взмахнул мечом, намереваясь расчистить себе проход в огороже пепелища, перерубив пару копий. Первое же древко разлетелось от удара на мелкие щепки, издав при этом звонкий треск, совсем непохожий на хруст древесины, а скорее напоминающий звон стекла. Слетевший с копья череп упал внутрь круга, погрузившись в пепел, почему‑то черный как смоль, по самые глазные впадины.
— У‑у‑у… — разом завыли‑застонали черепа, подпрыгивая на своих насестах.
Заклубился пепел над пепелищем, накрыв попавший в него белесый череп по макушку. Лишь красный символ просвечивал сквозь черную пелену.
— Вауррр! — зарычал Тихон.
Ольга не обронила ни звука, если не считать за таковой свист вылетевшей из ножен стали, и в прыжке попыталась сбить меня с ног.
Но не успела.
Клубящийся над пепелищем пепел с ревом ураганного порыва ветра устремился в проход, образованный срубленным у основания копьем. Черный поток с силой ударил меня в грудь, опрокинув на спину и, пройдясь по мне, словно сапожник ваксой по штиблетам, иссяк.
Откашливаясь и протирая глаза, я поднялся на ноги. Там, где мгновение назад лежало пепелище, теперь виднелся котлован, на дне которого на каменном пьедестале блестела металлическими боками статуя, изображающая скелет кентавра. Блеск ее гладкой лысины, выступающей над пеплом, и привлек мое внимание. Теперь же статуя видна полностью. Первой ассоциацией, пришедшей мне на ум, было сходство с одним из всадников апокалипсиса. Тот был выполнен в несколько нетрадиционной манере. Широкие копыта, шарнирные соединения костей ног, крутые дуги ребер, мощный позвоночный столб, в шейном отделе резко изгибающийся кверху и переходящий в позвоночник человеческого верха статуи.
— Нужно бежать, — простонала Ольга, перевернувшись на бок.
— Ты ушиблась? — подав ей руку, с беспокойством спросил я.
— А‑а‑а! — взревел Улюлюм, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности, и, подняв над головой меч, бросился на статую.
Треснули вставшие на его пути копья, захрустели разлетевшиеся в стороны черепа, загудел от удара позвоночник кентавра.
— Получай! — обрушивая удар за ударом, кричал рыцарь. — Я Улюлюм — Великий Сокрушитель.
Он запрыгнул кентавру на спину и попытался пробить его металлический череп.
Статуя содрогнулась. Со страшным скрипом нижняя челюсть опустилась вниз, и раздался совершенно безликий голос, прерываемый грохотом обрушивающегося на металл металла:
— Я пришел сделать вас… Бум! — …такими, как я, и сам ста… — Бах! — …ть такими, как вы. Бум!
— Мы вместе станем… — Ба‑бах!
— …на тропу высшего разума и…
— Дзинь!
— …вместе достигнем его вершин.
Не выдержав выпавших на его долю испытаний, меч самозваного Сокрушителя преломился у рукояти. Растерянно посмотрев на обломок, Улюлюм отбросил его прочь и, схватив кентавра за ребра человеческой половины, попытался оторвать одну составляющую от другой. От нечеловеческих усилий вздулись бугры мышц, затрещал металл… Я бросился на помощь рыцарю, выкрикивая советы:
— Скручивай! Дави под углом!
Следуя за мной, на дно котлована спрыгнули воительницы.
Сорвавшись на визг, кентавр встрепенулся, словно пес после купания, и, подпрыгнув, ударил одновременно всеми четырьмя копытами о каменную плиту. Шрапнелью брызнули осколки.
Закрыв лицо рукой, я поспешно опустил забрало. Закричали от боли валькирии, покатившись по черной выжженной земле. Исчез со спины спрыгнувшего с пьедестала кентавра рыцарь. А сам металлический паразит Великого дракона, скользнув по мне красными лазерами сканера, сжал кулаки и принял боксерскую стойку, не прекращая верещать, словно от короткого замыкания.
Скользнув по мне тенью, над головой пронесся Тихон. Кентавр, уклонившись от пикирующего демона, бросился ко мне.
Я, следовательно, от него.
Назовем это тактическим отступлением, поскольку термин «бегство» не подходит к героическому образу, который положен Сокрушителю.
Выбравшись из котлована, я кувырком ушел вправо, увернувшись от копыт несущегося по пятам робота.
Он резко затормозил, взбороздив копытами землю, и обернулся.
Схватившись за рукоять меча, я замер.
— Ой! У‑у‑у… — Кентавр тоже замер. Опустив тянущиеся ко мне руки, робот прикоснулся к позвоночному столбу как раз в том месте, где его человеческая часть переходит в лошадиную. Мелькающие в линзах его глаз красноватые отблески лазерных сканеров, мигнув, погасли. Надсадный вой сменился хрипом и тоже смолк. Содрогнувшись, кентавр переломился в поясе, если исходить из анатомии его человеческой половины, и, взмахнув руками, уткнулся затылком в землю.
— Кажется, с кем‑то радикулит приключился, — произнес джинн, стремительно вырастая на спине поверженного робота. Подув на зажатые в руке плоскогубцы, словно на дымящийся ствол кольта, он крутанул их на пальце и засунул в карман.
Я, отшвырнув меч, бросился на дно котлована, где, постанывая, начали приходить в себя валькирии.
— Оленька, милая…
— Со мной все в порядке, только голова…
— Агата, ты как?
— Жива.
Просунув голову сквозь частокол копий, Викториния мотнула рогом из стороны в сторону и фыркнула.
— Тихон? Тихон!
Бросившись за пьедестал, я обнаружил там Улюлюма, потирающего разбитый лоб и пытающего достать из ножен отсутствующий меч.
— Тихо‑о‑он!!!
— Ваур, — донесся приглушенный ответ откуда‑то из‑под земли.
— Где ты? — ползая по земле и бороздя ее обломком рыцарского меча в поисках скрытого люка, прокричал я.
Валькирии присоединились к поискам, выстукивая пустоты, но обнаружил искомое Улюлюм. Он, все еще пошатываясь, поднялся на ноги и, попытавшись опереться рукой о пьедестал, попал в пустоту.
— Здесь дыра!
Пьедестал оказался старым колодцем, накрытым каменной плитой, которую беснующийся металлический кентавр расколол, открыв полутораметрового диаметра отверстие, в которое и влетел мой демон.
— Тихон! — крикнул я, заглядывая в шахту колодца.
— Ваур, — поскуливая, отозвался он.
Добившись от компьютера включения инфракрасного зрения, я рассмотрел потрескавшийся камень стенок, уходящий вглубь метров на пять, и небольшую полость, некогда заполненную водой, от которой нынче остались лишь волны высохших водорослей на стенках и зеленоватая лужа на дне. Да еще Тихона, забившегося в дальний, единственно сухой угол.
— Сейчас, малыш, я что‑нибудь придумаю…
Обвязавшись веревкой, я сунул ее свободный конец Улюлюму:
— Опускай помаленьку.
— Легко, — заверил он меня. — И спустим, и поднимем… Ты, главное, зверя своего за уши крепко держи, чтобы не вырвался.
Опустил он меня и правда легко — в том смысле, что не напрягаясь особо, — спуск я преодолел почти в свободном падении, несколько замедляемом трением о шероховатый камень.
— Ну как? — прокричал он, когда веревка в его руках ослабла. — Ты уже внизу?
— Уже, — ответил я, сплевывая попавшую в рот воду, которой и без того успел вдоволь наглотаться, пытаясь подняться с покрытого скользким илом дна, но раз за разом оскальзываясь и возвращаясь в первоначальное положение. То есть плашмя в грязи и по уши в воде, с каждым разом становящейся все грязнее и зловоннее. Ну прямо мечта хрюшки. — Не тяни пока.
— Что ты там делаешь? — поинтересовалась Агата, заглянув в колодец.
— Ползаю.
— Ага.
Кое‑как добравшись до Тихона, жалобно глядящего на меня своими огромными оранжевыми глазами, я сумел подняться на ноги и попытался стереть со щитка грязь, но добился лишь того, что вместо частично покрытого черными пятнами изображения получил однородно мутную картинку. Пришлось поднять забрало и ориентироваться преимущественно на ощупь. Обхватив Тихона под крыльями, я прокричал:
— Тяни!
— Эй, ухнем! — ответил конкурент на стезе героического возвращения дракона. И веревка, выбив из меня дух, стремительно поползла вверх. Подхватив демона за лапы, валькирии вытянули его из колодца. Улюлюм, удерживая веревку одной рукой, свободной схватил меня за шиворот и вытянул на‑гора. Викториния, сунувшаяся было ко мне, наморщила нос и отвернулась.
С трудом передвигая ноги, я с помощью Ольги выбрался из котлована. И замер, переводя дух. Следовавшие за мной Улюлюм и Агата тоже остановились, рассматривая поверженного кентавра.
— Ну наконец‑то! — воскликнул джинн, растянувшийся на крупе робота. — А то здесь герой над поверженным врагом со скуки помирает, а они и в ус не дуют.
— Спасибо, джинн!
— И это все? Рискуешь для них, без оплаты внеурочно пашешь, а они — спасибо, джинн, — и все.
— И чего же ты хочешь? — поинтересовалась Агата.
— У меня здесь списочек, — достав из кармана рулон туалетной или очень похожей на нее бумаги, покрытый мелкими каракулями, ответил джинн. — Итак. Пункт первый. Хочу звездочку на боку.
— Зачем тебе звезда на боку? Ладно бы во лбу…
— Не на мне, а на кувшине. Пункт второй. Хочу, чтобы уважительно относились к…
— Отныне только на «вы».
— Это был пункт пятый. А во втором — уважение к поэзии.
— Сделаем, — пообещал я. — Только сначала мне бы смыть с себя грязь и переодеться, вернее, завернуться в чистое покрывало.
— Вот так всегда, — обиделся джинн. — Совершил за них, лодырей, подвиг, и у них времени даже спасибо сказать нет.
— Но я же сказал спасибо…
— Ну и сказал, а что, повторить трудно?
— Нетрудно. Огромное тебе спасибо, джинн.
— Да что там, не стоит благодарности… — засмущался призрачный дух.
— Как это не стоит?! Ты нас от напасти, что страшнее самой смерти, спас.
— Ну прям… Кстати, там, в лощинке, — джинн вытянул руку, — да не смотрите, отсюда ее и не видно, хотя она совсем рядом. Так вот, там есть небольшой ручеек, если кому‑то нужно.
— Нужно, — заявил я, направляясь в указанном направлении.
— Обязательно нужно, — подтвердили валькирии.
— Разве у нас закончилось вино? — удивился Улюлюм.
— Идите первыми, — предложил я.
— Тебе нужнее, — справедливо заметили девушки.
— Да уж, — согласился я. — Кстати, джинн, как ты это сделал?
С гордостью посмотрев на поверженного кентавра, джинн достал из кармана плоскогубцы:
— При помощи вот этого.
— Я не об этом… Хотя решение смелое и неожиданное. Ты ведь убежденный пацифист.
— С чего ты взял?
— Ну так ты же сам говорил, что не приемлешь кровопролития.
— Это да, — подтвердил дух, — не приемлю. Но он‑то железный. Какая там кровь?
— Понятно, — ответил я. И, достав из сумки свежее покрывало, сообщил: — Ладно, я пошел.
Отыскав обещанную джинном лощину, я спустился в нее и, избавившись от кольчужного доспеха, с наслаждением смыл с себя грязь и пепел кристально чистой родниковой водой, покусывавшей тело ледяной свежестью. Источник, небольшим фонтанчиком выбиваясь из‑под камня, узким ручейком сбегает на дно ложбинки и там собирается в крохотное озерцо размером с небольшую лужу. Прополоскав грязное покрывало и кольчугу в озерце, я, дрожа от холода, склонился над фонтанчиком и напился, ощущая на губах сладковатый привкус полевых трав.
Постреливая глазками в режиме дуплета, на дно ложбины соскочила кобылица единорога.
Смутившись под ее откровенным взглядом, я торопливо обернулся сменным покрывалом.
Она фыркнула и играючи задела меня крупом, оставив на руке широкую черную полосу грязи и сажи.
Едва удержав рвущийся из груди вопль, я выбрался из обжигающе‑холодного озерца и, плюнув на приличия, — все же кобылица не девица, — ухватил ее за рог и принялся вытирать ее мокрым покрывалом.
Викториния, брыкаясь при каждом обжигающем прикосновении, тем не менее позволила превратить ее из вороного единорога в белого.
Я следом за кобылицей выбрался из лощины.
Пока валькирии мылись, я избавил несколько копий от их страшных украшений и развесил мокрые вещи сохнуть.
— Ваур! — Тихон, навострив ушки, вскочил на лапы.
— У нас гости, — сообщил я Улюлюму, не видя еще того, что потревожило моего демона. У него спектр восприятия окружающей среды значительно шире человеческого.
Рыцарь мгновенно оказался на ногах и, не найдя более подходящего оружия, выдернул из ограды одно из копий.
— Ваур! — Расправив крылья, Тихон стремительно ринулся вперед.
— Мой! — Взвизгнув, из травы поднялся уже успевший поднадоесть беззубый призрак.
Демон промчался сквозь него и, обиженно вауркнув, перешел к роли пассивного наблюдателя.
— Это мы уже проходили, — напомнил я призраку, осматриваясь в поисках меча с волнообразным лезвием. Куда же я его дел?
— Велни мне месь!
— Это тоже уже было. И мне казалось, что мы в нашем небольшом споре пришли к взаимопониманию и ты отправился в свой заброшенный замок сторожить кривобокую башню.
— Он мой! — Взмахнув топором, призрак ринулся на меня.
Вставший на его пути Улюлюм вонзил в прикрытую шкурами грудь ржавое острие копья. Но бестелесный дух, даже не обратив на него внимания, просто прошел сквозь атакующего рыцаря.
— Остановись!
Однако призрак, нанеся мне по шее мощный удар, который стал бы смертельным, будь он материальным, пронесся сквозь меня и упал на пыльную кочку. Задрав кверху зад, явственно демонстрирующий, что порожденное джинном создание догнало‑таки его, и, по всей видимости, не раз, призрак отбросил топор и принялся яростно скрести траву обеими руками, впрочем, совершенно безрезультатно ввиду своей нематериальности.
Я подошел поближе и заметил волнообразное лезвие, зарывшееся в пожухлую траву, и гарду с белесыми вкраплениями.
— О! — обрадовался я. — А я его как раз искал.
— Мойиии…
Не начнись наше с беззубым призраком знакомство с его попытки убить меня, я, может статься, и посочувствовал бы его упорству в стремлении к несбыточным мечтаниям, а так…
— Подвинься! Фу‑у‑ууу… — Набрав полные легкие воздуха, я дунул на призрака, сдвигая его в сторону, и поднял меч.
Шепелявый обиженно взвыл, призывая на мои ранние седины гнев богов, проклятие демонов и людскую неблагодарность. При этом раз за разом нанося удары топором.
Даже я уже сообразил, что он становится материальным, когда меч с волнообразным клинком и вставленными в рукоять зубами, находясь в моей руке, упирает в землю, а призрак все не желал верить очевидному.
Встревоженная Викториния приблизилась к призраку, примеряясь, куда бы ткнуть своим острым рогом.
Я нежно потрепал единорога по холке и взобрался ему на спину, намереваясь заставить призрака побегать за мной, чтобы он выдохся и не плелся по следам.
— Догони… — начал было я, но полыхнувшая в непосредственной близости молния ослепила и оглушила меня. Возникший из ниоткуда густой дым окутал меня густым смрадным покрывалом. И вместо человеческой речи с моих губ сорвалось конское ржание: — Иго… ого!
Дым исчез столь же стремительно, как и появился, оставив меня потерянно хлопать глазами и нечленораздельно мычать. Меч выпал из разжавшейся руки.
— Зачем это? — спросил Улюлюм, разглядывая мой новый облик.
Хотел бы я знать!
Необъяснимым образом я превратился в кентавра, сросшись с Викторинией на уровне пупка. Чувствую, это происки паразита, но… как?!
— Где моя нижняя часть?!
— Ты у меня спласиваесь? — прошепелявил призрак.
— Я опять самое интересное пропустил, — взмахнул руками джинн, ультрамариновой струйкой показавшись из кувшина.
— Расколдуй меня, — взмахнув хвостом, попросил я.
— А зачем превращался?
— Это не я! Оно само…
— Ага, само… Как же. — Джинн покачал головой, задумчиво почесал куцую бородку. —Ладно, попробую. Сняв тюбетейку, раб кувшина напялил на лысину островерхий колпак и принялся бормотать непонятные заклинания:
— Тиби‑дох‑тиби‑лох… Ты еще здесь? А ну брысь!.. Тиби‑дох‑тиби‑лох…
Шепелявого призрака словно ветром сдуло.
— Уси‑муси! Уси‑руси! Брям!
— Иго‑го! — донеслось из степи.
Дремавший вороной поднял голову и навострил уши. Обернувшись, я различил стремительно приближающийся к нам табун лошадей.
— Единороги, — опознал Улюлюм.
Ноги Викторинии, без моего на то согласия бросились вскачь, стремительно набирая скорость.
Джинн так и замер с поднятой рукой, изготовившись хлопнуть меня по лбу.
Каким‑то общим чутьем нашего совместного организма я скорее почувствовал, чем осознал, с какой целью эти жеребцы так настойчиво следуют за превратившейся в кобылицу единорога принцессой. А осознав, заорал как полоумный:
— Быстрее!!!
Не обратив внимания на выбравшихся из лощины после купания валькирий, мы пронеслись мимо и устремились в степь. Ужасом в равной степени объяты были как моя — верхняя половина, так и нижняя — Викторинии.
Мчась сломя голову, мы понемногу приблизились к отделяющему Ханию от пустошей кряжу и понеслись вдоль него.
Вставшее на пути дерево я встретил радостными воплями.
Кто сказал, что кентавры не лазают по деревьям? Ерунда! Еще как лазают при соответствующей стимуляции нервных окончаний.
Взобравшись почти на самую верхушку, действуя при этом одновременно всеми четырьмя копытами и двумя ладошками, я решился и бросил взгляд вниз на обступивших ствол дерева единорогов. В их взорах похоть, злость и немного растерянности. Обхватив ногами толстую ветку, а руками вцепившись мертвой хваткой в шероховатый ствол, я облегченно вздохнул, почувствовав себя в относительной безопасности.
— Ребята, единороги!
Повернув голову на голос, я рассмотрел группу неспешно приближающихся всадников.
Один из них, в островерхом шлеме, из‑под которого выбиваются курчавые русые волосы, поднял руку и скомандовал:
— Семен и Прокоп, обходите справа.
От группы отделились двое, один держа на выставленной руке свешивающийся кольцами аркан, а второй правя коня в обход единорогов.
— Оська, Федот — слева!
Единороги, обеспокоенные появлением незнакомых всадников, заржали, косясь на них кровавыми глазами.
Взвились в воздух арканы. Заржали испуганно единороги, захрапели от натуги кони.
Улыбнувшись, я уперся лбом в ствол. «А нечего нас, несчастных, преследовать было».
Полыхнула молния. На глаза навернулись слезы.
Подо мной испуганно заржала Викториния.
— Эй, паренек! — окликнули снизу. — Ты как свою кобылу на дерево втянул? Чародей небось?
— Да нет, — проверяя свое обретшее самостоятельность тело на наличие всех необходимых органов, ответил я.
— А придется им стать, — заверил меня светловолосый всадник.
— Почему? — поинтересовался я, безуспешно пытаясь разжать обхватившую толстый сук кибернетическую руку, с железной непоколебимостью игнорирующую посылаемые мозгом импульсы.
— А чтоб кобылу на землю спустить, — засмеялся в ответ тот, топорща усы и заслоняясь от солнечных лучей ладонью размером с экскаваторный ковш.
Я‑то, наивный, думал, что придется повозиться с кибернетическим протезом руки, но ничего, обошлось…

Часть 3
Я ИДУ ИСКАТЬ. КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ — Я НЕ ВИНОВАТ

ГЛАВА 26
Альма‑матер Ольги

Дыма без огня не бывает.
Томас Торквемада

Хорошо‑то как…
Опершись спиной о столб и болтая в воздухе свешивающимися со смотровой площадки ногами, я раскинул руки во всю ширь и вдохнул полной грудью пьянящий предутренней свежестью воздух. Винные пары, витавшие в моей голове и на протяжении всей ночи защищавшие организм от переохлаждения, истощив свои запасы, испарились. Хорошо мы вчера посидели, душевно…
Одинокая береза, неизменно нежная и печальная, тихо колышется у самых ног, порой касаясь листочками моих голых пяток, щекоча их, но не навязчиво, а робко. Так что желания поджать ноги не возникает. Наоборот, хочется, чтобы это мгновение длилось дольше, дольше… но оно мимолетно. Улыбнувшись, я положил руки на отполированные до зеркального блеска сотнями детских ладошек перильца. Вот так же, наверное, и они теплыми летними вечерами без спросу выбирались из своих комнат, чтобы побыть наедине с природой и своими детскими грезами. Как много тайн, желаний и страхов поведано этой вековой березе! Я тоже наедине с собой, но не в одиночестве — пусть это и покажется кому‑то противоречивым, — осмыслил свое положение и пришел к определенным выводам. Во‑первых, как это ни печально, но я не Сокрушитель. Вчерашняя тренировка Улюлюма показала это со всей очевидностью. Он в равной степени превосходно владеет любым оружием. Кажется мне, дай ему «плайзер‑13», который он и вообразить не сможет (это занятие не для него), и им овладеет лучше меня. Хотя я им и пользовался несколько сотен раз, правда, не в боевых условиях. Второй вывод вытекает из предыдущего: поскольку я не обязан будить Великого или, как его величают в соборе, — Триединого дракона, то можно прекратить метаться по Яичнице, словно блоха по опустевшей будке, и осесть в безопасном месте до той поры, пока Улюлюм не расколет яйцо Великого дракона и не спасет весь этот мир. И в‑третьих, мне совсем не хочется домой, в зону досягаемости тетушкиных убийственных намерений. Вот такие здравые мысли посетили мой разум в этом располагающем к постройке воздушных замков месте. Наверное, сегодняшняя ночь в плане озарений не единственная… Не верю, что проницательные и суровые воспитатели не знают о частых ночных отлучках сюда своих воспитанников. Наверняка знают. Но ведь береза помнит и их мысли. Детские, от которых остались лишь смутные воспоминания. Она невидимая нить, связывающая нынешних детей и тех, кто был столь же юн «вот только, кажется, вчера», надежнее обетов и клятв. Преемственность поколений не на словах, а на деле. Не тленность материального наследства: презренный, но почему‑то не презираемый металл и родовые замки, ветшающие и врастающие в землю, а незыблемость духовного наследия: вера, надежда и любовь. Как все‑таки слабы ростки этих чувств в заасфальтированных цивилизацией душах, но они есть и настойчиво пытаются пробиться к солнцу. Иначе откуда соленая влага на моих глазах?
Игнорируя двери, со скрипом и треском через узкое оконце сарая выбрался во двор петух и, шумно разминая крылья, прошелся вдоль высокого забора, осматривая свои владения. Огромная лохматая сторожевая псина скосила на него неодобрительный взгляд и накрыла голову лапами, каждая из которых размером с мой кулак.
В оконном проеме, следуя за предводителем куриного племени, показался молодой петушок, вознамерившийся первым оповестить мир о приходе утра. Но не успел он раскрыть клюв, как чье‑то заботливое крыло вернуло его на положенное место. Правильно, не спеши поперед батьки в суп.
Тряхнув гребешком, петух взлетел на ограду и принялся прохаживаться по ней, балансируя на шатающихся штакетинах. Уже набрав в грудь воздуха, он встретился со мной взглядом. Непродолжительное раздумье, и решительный старт в направлении смотровой площадки. Приземлившись на перила, петух, угрожая клювом, вынудил меня убрать с них руки. Утвердившись в своем амплуа полновластного хозяина стратегической высоты, он расправил крылья, вытянул куцую шею и пронзительно заорал:
— Ку‑ка‑ре‑ку‑у‑у!
От неожиданности я дернулся, заработав шишку на затылке. Силен горланить!
Но крылатый будильник решил на этом не останавливаться. Он перевел дух и взялся за дело с еще большим энтузиазмом:
— Ку…
Замер бьющийся в паутине в нескольких сантиметрах от моего правого уха комар.
— … ка…
Тяжело вздохнул волкодав. Видимо, попытка заткнуть уши не принесла ожидаемого результата.
— … ре…
Зашуршав листвой, поспешил укрыться в черном провале дупла то ли заросший и нечёсаный леший, то ли одичавший кот.
— … ку!
Запыхавшийся, но довольный султан куриного гарема повернулся ко мне за аплодисментами.
— Ты же всех разбудишь, — укорил я его.
Растерянно заморгав, петух изобразил напряженную работу мысли. И, придя к определенному выводу, выпалил итог размышлений прямо мне в лицо:
— Ку‑ка‑ре‑ку!!!
Каюсь, не сдержался… Кукарекнул в ответ.
Проводив планирующего петуха взглядом до самой земли, а затем и до сарая, в который, запамятовав про окно, он вбежал по‑куриному — через дверь, я последовал его примеру. Не во всем, разумеется. Я не орал как полоумный и не прыгал с перил. С левитацией у меня отношения натянутые. Вниз еще кое‑как — на уровне утюга или булыжника, а вот вверх и в сторону — увы, не мой профиль. Поэтому на ограду я спустился по прибитым к смотровому столбу перекладинам. Просев под тяжестью моего тела, забор вильнул в сторону, но устоял. Присев на него, намереваясь, ухватившись за ветвь березы, спуститься на землю и через лаз в ограде вернуться на территорию собора, я обернулся на скрип отворившейся двери.
— А… — оборвав готовую слететь с языка реплику, отвисшая челюсть со скрипом упала на плечо.
В связи с изменившимся центром тяжести и позабытой в изумлении необходимостью адекватно реагировать на поступающие от вестибулярного аппарата сигналы, за нижней челюстью последовал весь я, взмахнув руками и сверзившись в наполненную дождевой водой деревянную бадью. Лишь пятки и голова остались снаружи, близкие как никогда в жизни.
Не успевшая как следует проснуться жаба, вспомнив инстинкты древних зубастых предков, попыталась укусить меня. В чем весьма преуспела. Хорошо ткань штанов достаточно плотная, а то мало ли…
— Ку‑ка‑рек! — выглянув в оконце, мстительно порадовался моей неудаче Петя‑петушок — красный гребешок. Поймаю, у него и клюв станет того же цвета. Впрочем, нет — не станет. Это раки при варке краснеют.
— Ко‑ко… — из солидарности поддержал его многоголосьем яйценосный гарем.
Навострив уши, сторожевой пес с гастрономическим интересом покосился на меня, но ограничился коротким предостерегающим рыком.
А невольная виновница всего этого переполоха спустилась с крыльца и направилась ко мне, подметая длинным сарафаном дорожку, а широкими рукавами снимая с придорожных кустов смородины капельки утренней росы. Густые волосы заплетены в толстую косу, отливающую темным золотом из‑под разноцветных ленточек. Покрасневшие щечки соревнуются в яркости с полукружием широкого гребня кокошника. Глазки сияют, губки влажно блестят. Ну прямо боярыня с лубочной росписи! Как все‑таки многогранна женская натура…
— Не спится? — спросила она.
— Да вот… — ответил я, безнадежно пытаясь выбраться из емкости для сбора проливаемой дождем с небес влаги.
— Решил искупаться?
— Именно, — заглядывая в склонившиеся ко мне зеленые глаза, ответил я. — Но лучше продолжить в другой раз. Помоги, пожалуйста, выбраться.
Ухватив под мышки, Ольга помогла мне освободиться и предстать пред ее зеленые очи.
— Пойдем в дом? Там завтрак на столе…
— Одну минутку. — Оторвав жабу, изжевавшую полштанины и разогнавшую «целлюлит» на правой половине его основной накопительницы, я вернул земноводное в родную стихию. — Вот теперь можно идти, но…
— Простынешь ведь, — предупредила валькирия.
В новом наряде ее не отличишь от сотен местных, забавицевских девушек. Разве что она прекраснее всех их вместе взятых, но это уже мое сугубо личное мнение и его навязывать я не буду. Равно как и слушать возражения…
— Ничего, ты вылечишь.
— Будешь чихать и кашлять!
— Напоишь меня чаем с малиновым вареньем и укутаешь в шерстяной плед.
— Жар поднимется.
— Уже.
— Почему?! — Сложив губки бантиком, она попыталась проверить мою температуру, прижав их ко лбу.
— Из‑за тебя, — ответил я, немного распрямившись и встретив ее губы своими.
Мягко, робко… и нежно.
Сердце ухнуло вниз, опасаясь окрика.
Но ее губы ответили на мой призыв.
Не сверкнула ослепляющая молния, не содрогнулись небеса от оглушающего громового раската, даже земля под ногами не вздыбилась, норовя опрокинуть, но прорвавшийся сквозь окаменевшую скорлупу неуверенности жар чувства ослепил, оглушил и бросил в пучину страсти с неистовством вспыхнувшей сверхновой звезды.
— Они целуются!!! — оповестил все население собора и прилегающих окрестностей ломкий голосок какого‑то мальца, неясно за какой целью высунувшего в такую рань голову в окно. Спал бы себе… Так нет! И, тряся соломенной копной, заменяющей ему волосы, добавил: — Взаправду!
Оленька мягко, но решительно отстранилась.
— Погоди… — взмолился я.
— Дети смотрят.
И когда они успели проснуться?
Будь у меня под рукой фотоаппарат, я мог бы сделать групповой снимок на память. С этаким милым сердцу фольклорным налетом. Аккуратненький древесный сруб, на фоне которого в резных рамочках окон виднеются детские, и не только, лица. Полтора десятка девочек в правой половине и почти сотня мальчишек в левой. В центре, в лучших традициях школьных фотоальбомов, группа педагогов. Впрочем, фотоаппарат с успехом может заменить расторопный художник. Ему и нужно‑то всего — нарисовать, добавить в резные подоконники имена и фамилии, на центральном козырьке, под медным аистом‑флюгером, поверх герба с медведями и драконом вставить надпись: «Забавицевский собор Триединого дракона». Помещаем изображение в рамочку и вешаем на долгую память в центральном зале собора.
— Вы станцевали бы, что ли. Или спели, — предложил джинн, появившись из мышиной норки. С потерей пробки от кувшина он стал слишком самостоятельным. Когда хочет вылезает из него на свободу, бродит где попало, делает что хочет… советы дает направо и налево, подкалывает… — А то зрители уже собрались — неудобно как‑то.
— А может, сам?
— Конечно, — ни на миг не задумываясь, ответил джинн. — Отойдите в сторону! Вы меня загораживаете…
— Тебя загородишь. — Оказавшись в центре внимания, призрачный житель серебряного сосуда стремительно вырос в размерах, так что заслонить его от взглядов воспитанников собора я при всем желании не смог бы.
— Стих о вреде курения кальяна и пользе утренней гимнастики, — объявил джинн и начал декламировать:
Для всех живущих под луной закон един и вечен… 
Я не говорил, что манера читать стихи у джинна несколько необычная? А если к этому добавить полное отсутствие опыта общения с детской аудиторией, который он постарался компенсировать повторением после каждой строки сюсюкающего «уси‑пуси» и растянутой до самых ушей улыбкой…
Заинтересованность на детских лицах сменилась растерянностью и некоторым отвращением. Что поделать, дети не самые горячие поклонники поэзии, направленной на воспитание моральных норм у подрастающего поколения.
— Эй, джинн! — окликнул я вдохновенно размахивающего руками призрачного духа.
— Чего тебе? — пробормотала дополнительная голова, высунувшаяся из рукава его халата. А первая тем временем перешла к описанию ужасных для неокрепшего детского организма последствий курения гашиша.
Кто‑то радостно захлопал в ладоши.
— Лучше покажи детям слоника. Им должно понравиться.
— Какого? — спросили обе головы.
— Ладно, научу. Только убери вторую голову.
— Легко. — От прикосновения пальца торчавшая из рукава голова лопнула, разбросав во все стороны конфетти.
Детский смех подтвердил, что мы на верном пути.
— Теперь возьмись пальцами за нос… Да не мой! И вытяни его… Прекрасно! Теперь растяни уши. Сильнее! Еще… Чтобы на капустные листья походили… Великолепно! Теперь зажми хобот и рот руками и надуй голову… Не так быстро, а то лопнет! Что ты говоришь? — Не… — Остаток слов потонул в свисте спускаемого воздуха. — Попробуй еще раз. Вот, вот… Глаза немного в стороны. Задержи дыхание и убери руки. Теперь помаши хоботом и ушами. — Получившаяся карикатура на голубого слоника понравилась воспитанникам собора много больше поучительных стихов, о чем они и сообщили заливистым смехом и хлопаньем в ладоши. Вот оно — настоящее призвание боящегося крови убийцы из бутылки.
Но проявить всю многогранность обнаружившегося таланта джинну не дали. Раскатистый гул набата оборвал представление в тот момент, когда скроенное из дыма лицо успело обзавестись длинными вислыми ушами, а вот с зубами не определилось, посему осталось неясным, кого он пытался изобразить — то ли зайца‑пенсионера, то ли отощавшего на казенных кормах осла. В сердцах хлопнув руками по бокам, джинн в отчаянии воскликнул:
— Ну сколько можно?!
На чистом небе вмиг сгустилась черная туча и полыхнула молния.

ГЛАВА 27
Незваные гости и нежданные проблемы

Назвался Коперником — полезай в костер.
Инквизитор

Окажись вы в клетке с раздраженным тигром‑вегетарианцем, особенно не зная об этом радостном для вас факте (о вегетарианстве, разумеется, поскольку не заметить разъяренного тигра в тесной клетке более чем проблематично), так вот, окажись вы в одной с ним клетке, может, и смогли бы представить себе поведение раздраженного до предела джинна. Даже я, зная о его патологическом страхе перед кровью, и то перенервничал, что уж говорить про имперцев, на которых его ярость обрушилась. Да оно и понятно. Нечего было врываться в Забавицев, словно лихие «мамаи» с набегом, и лишать призрачного духа заслуженного триумфа. Теперь он нескоро отойдет. Уж я‑то знаю… как‑то раз стих не дослушал.
— Кто вас учил в гости ходить?! — Закоротив две вырвавшиеся из тучи молнии, джинн завязал их на узел и отправил обратно в небо. Столкнувшись с летящими навстречу товарками, молнии скопом взорвались ярким фейерверком и осыпались на землю дождем искр.
Из‑за закрытых ставнями окон собора донеслись одобрительные аплодисменты. Но ни один острый наконечник арбалетного болта, сверкающий в узкой ромбовидной прорези, не дрогнул, продолжая неумолимо целиться в наиболее уязвимые точки рыцарских доспехов: щель забрала и зазор между пластинами, прикрывающими пространство под мышками. Туда попасть очень трудно, как мне пояснил ведун Седой Пантелей, являющийся настоятелем собора Триединого дракона, но если попал — болт войдет вместе со стальным оперением. А вот если бить в доспех, то вероятность того, что болт соскользнет с обтекаемой поверхности, очень велика и в бою недопустима. Уж лучше целиться в шлем — даже не пробив, почти наверняка оглушишь рыцаря и выбьешь из седла.
Из замершей у ворот собора колонны конных рыцарей выехал некто на крашенном под панка единороге. Это ж надо было так над животным поиздеваться! Гриву сперва остригли под полубокс, затем разделили на ровные пучки с палец толщиной и, выкрасив разноцветной краской без соблюдения спектра или иного видимого принципа, закрепили гелем (если его уже изобрели) или чем‑то схожего действия в стоячем положении. Но и этого косметологу непарнокопытных показалось мало. Он выкрасил рог золотой краской, а хвост — черной. Потом обрядил бедное животное в белую попону и довершил композицию черным с белой оторочкой седлом. Всадник ударил бронированным кулаком в створку ворот и громогласно заявил:
— Я — имперский князь Торригон Багрон, страж меча, трона и Великой короны империи Евро.
— Знакомые все лица, — пробормотал я, покосившись на Ольгу. — Надеюсь, он не в обиде за то, что мы покинули лагерь без спросу?
— Да нет, — успокоила она, — а вот за похищение принцессы Нарвалской положена казнь. Колесование, «гербарий», «железная дева» и четвертование.
— Про «железную деву» слышал — испанские инквизиторы частенько пользовались. Четвертование и колесование тоже встречались, да и из названий можно понять их суть. А вот про «гербарий»… не припомню. Это как?
— Через это самое как!
— То есть?
— На кол сажают.
— А при чем здесь собирание сушеных листьев?
— Это название придумали давно, в те времена на кол сажали не только преступников против меча, короны и трона империи, но и разбойников, душегубов и прочих убийц. А этого люда было не меньше, чем сейчас, да и ловили их не реже, вот и стояли у входа в каждый замок вереницы врытых в землю кольев с высохшими преступниками на них в качестве назидания и предупреждения. «Гербарий», одним словом.
— Понятно. А кто выбирать будет? Пойманный похититель?
— Что выбирать?
— Какой казнью казнить.
— Никакого выбора. Всеми поочередно.
— Ну… это уже зверство. Геноцид какой‑то средневековый. Никакой свободы выбора… А как обстоят дела с гласностью?
— Голосить можно сколько хочешь. Пока горло не сорвешь.
— Я вообще‑то про последнее желание.
— Какие в такой момент могут быть желания? — О чем это она?
— Я требую открыть во… — Вспышка молнии заставила единорога имперского князя испуганно попятиться, а громовой раскат поглотил концовку его требования. Кое‑как совладав со скакуном, Багрон прокричал: — Да уймите своего духа!
Ага! Сейчас! Все брошу и пойду голыми руками разъяренного джинна в кувшин засовывать… Городит полную ерунду. А мне он при первой встрече показался неглупым мужиком, или его вера в Сокрушителя не знает никаких границ? В таком случае он несколько припозднился: я сложил с себя эти полномочия. Разве что общественность не поставил в известность о своем решении.
— Может, ты и правда попросишь своего духа немного повременить с шумом‑гамом? — обратился ко мне Седой Пантелей. — Нужно бы выслушать имперского князя. А то как мужики деревенские с полей подтянутся, не до разговоров уж станет.
— Я попробую, — мысленно перекрестившись, пообещал я, поняв, что от ответственности за джинна никуда не деться. Как сказал бы классик: мы в ответственности за тех, кого выпустили. Поднявшись, я решительно направился на второй этаж собора. Не потому, что очень храбрый, просто не хотел, чтобы Оленька видела, как дрожит у меня рука. Второй — кибернетической, хоть бы что: она ждет момента ухватиться за что‑нибудь, а до той поры ведет себя тише мыши.
«Как же мне его заманить в кувшин?» — задумался я, бегом поднявшись в свою комнату и достав из кармана висящего на оленьих рогах пиджака этот самый кувшин.
А джинн тем временем перешел от обыкновенных ветвистых молний к шаровым: надувает их словно воздушные окрики и, сдавив между ладонями, лопает. Искры летят вовсе стороны. Как только он собор до сих пор не подпалил?
— Джинн, а джинн! — окликнул я исполнителя убийственных желаний из кувшина, чья репутация не соответствует действительности, и осторожно выглянул из‑за резного столба, что подпирает нависающий над крыльцом козырек.
Раздавив очередную шаровую молнию, призрачный дух обратил свой полыхающий пламенем взор на меня:
— Ну как?
— Глобально, — ответил я, чувствуя, как высыхает на мне влажная после неожиданного купания одежда и поднимаются дыбом наэлектризованные волосы. Джинн расплылся в довольной улыбке:
— Всегда приятно, когда твои усилия по достоинству оценены.
— Если бы мы успели подготовиться к твоему выступлению, — заверил я выпущенного из кувшина духа, — то сейчас в каждом окне белели бы таблички «5,9» и «6,0» как за технику, так и за артистичность.
— А… — уменьшившись до приличных размеров (разговаривая, голову не нужно запрокидывать кверху), протянул джинн.
— В следующий раз так и сделаем. А пока… потехе час, а делу — время.
— Ты на что намекаешь?
— Да вот, — продемонстрировав ему серебряный сосуд, ответил я.
— Не полезу!
— Это почему?
— Потому! — отрезал эфемерный дух.
Имперский князь, которому по рангу не положено стоять у запертых ворот, дожидаясь, пока на него соизволят обратить внимание, гневно ударил рукоятью меча о железную полосу, скрепляющую створку ворот по диагонали, и прокричал гневно:
— Отворите немедленно! Я приказываю.
«Вот же настырный какой!» — мелькнуло у меня в голове, но отвлекаться от спора с джинном я не стал. Это более насущная проблема. Если мы вообще планируем сегодня пообщаться с имперцами.
— Почему потому?!
— Потому, что не хочу.
— Как не хочешь?
— Сильно! Надоело сидеть взаперти.
— А никто запирать тебя в кувшине и не собирается… Если ты помнишь, пробки‑то нет.
— Все равно не хочу. Хватит отгораживаться от мира серебряными стенами тюрьмы.
— Но…
— Настало время перестать прожигать отведенное на существование время в замкнутом мирке и начать вести социально активную жизнь.
— А как же…
— Кувшин — это пережиток прошлого. Мне тесно в его стенах, словно гордому кораблю пустыни в оазисе из трех пальм, там нет простора для истинного полета мысли, для творческого роста…
— Но ведь есть такое понятие — «родина»? — возразил я.
— И чем слаще там есть — тем понятнее, что это родина.
— Ты поэт или циник?
— Вай! Поэт, разумеется. Но на жизнь реально смотрю.
— Ага… по понятиям, — скривился я. Этот философ из кувшина кого хочешь заболтает, а там люди в ожидании томятся. Князь Торригон в седле переминается, словно по нужде хочет отлучиться, да положение не велит. А может, и вправду хочет, поди, люди всю ночь в седле, а солнышко‑то вон как высоко поднялось. — Значит, в кувшин не полезешь?
— Не полезу.
Возникла у меня мысль разыграть с ним классическую сценку типа: «Как ты такой большой в таком маленьком сосуде поместишься? Пока не увижу — не поверю», но хорошие отношения, сложившиеся у нас в последнее время, не позволяют поступить столь коварно. Да и чем кувшин затыкать? Пальцем разве. Так боязно…
— Не хочешь в кувшин, — предложил я, — пошли, в комнате посидишь.
— Вай! Какие проблемы… — всплеснул руками джинн. И, наклонившись к моему уху, заговорщицки прошептал: — А может, мне при переговорах рядышком с тобой посидеть? Дымок из ноздрей попускать, электрические разряды из глаза в глаз погонять. Помиротворничать, одним словом.
— Почему нет?
— Я готов, — заявил джинн, одним движением сменив халат на камуфляжный бронежилет, а тюбетейку на голубую каску. — Запускать?
— Запускай, — разрешил Седой Пантелей, выходя на крыльцо и нарочито тяжело опираясь на резной посох.
— Заходите, гости дорогие, — белозубо оскалился джинн, дополнив свой прикид широкими зеркальными очками, извлеченными из кармана. И, легко вытащив из пазов засовы, потянул створки ворот в разные стороны. Они со скрипом распахнулись, но столь настойчиво ломившийся внутрь имперский князь не поспешил воспользоваться представленной возможностью — он замер, не отрывая взгляда от ставшего навытяжку джинна.
— О, князь, давненько не виделись! — Изобразив искреннюю улыбку, я взмахнул рукой.
Не отвечая на мое приветствие, Торригон Багрон спрыгнул с коня и, чеканя шаг, приблизился к настоятелю забавицевского собора.
— Я — имперский князь Торригон Багрон, страж меча, трона и Великой короны империи Евро, — представился он.
— Настоятель Забавицевского собора Триединого дракона Седой Пантелей, — в тон ему ответил ведун. И без долгих предисловий поинтересовался: — И что значит ваше вторжение?
— Это не вторжение.
— Разве в гости так ходят?
— Я в своем праве, — уперся имперский князь. — Вы должны отпустить принцессу…
— Ее никто не удерживает, — ответил седовласый ведун посвященный в основные злоключения, выпавшие на нашу долю. — Она гостья в моем соборе и вольна оставить его в любой момент, а также и гостить сколько заблагорассудится.
— Я должен увидеться с ней, — заявил Торригон, снимая шлем. — Чтобы удостовериться, что с ней все в порядке.
Конечно, с ней все в порядке — обожралась пончиков с малиновым вареньем и успокоительным (иначе ее ни на шаг от меня не оттянешь), вот и дрыхнет теперь без задних ног у себя в комнате. Да только поверит ли князь, что белобрысая кобылица единорога и есть принцесса Нарвалская? Со слов валькирий я уяснил, что оборотней в императорской семье не было и с самой принцессой подобного раньше тоже не случалось. Их род обладает способностью обращать в единорогов других — одноразово и безвозвратно, но чтобы самим… такого не было.
— Сообщите принцессе о моем желании безотлагательно видеть ее.
— Она в курсе, — ответил ведун, отступая в сторону.
В растворившуюся дверь просунулась заспанная рогатая морда, поприветствовала присутствующих ржанием и, игриво виляя задом и стреляя глазками, приблизилась ко мне.
— Принцесса Викториния! — воскликнул имперский князь, разом заставив меня зауважать его дедуктивные способности, и плашмя рухнул ниц.
Ходить не особо громыхая доспехами он умел, а вот падать… От грохота железа принцесса испуганно подпрыгнула, невзначай отбросив меня своим крупом в близлежащий куст смородины. Философски вздохнув, я сорвал ярко‑красную ягодку и отправил ее в рот.
Свист извлекаемых из ножен мечей показал, что бронированная группа поддержки имперского князя приняла его здоровый обморок за нездоровое покушение с нашей стороны на его начальственную жизнь.
— Стоять! — прокричал князь, приподнимаясь на локтях. Настоящий полководец — долг превыше всего. И, пробормотав: «Принцесса…», вновь отключился, гулко стукнувшись лбом о деревянную кладку тротуара.
— Все видели? — тыча пальцем в распластанное тело, воскликнул джинн. — Это он сам. Если что, все пойдете свидетелями. А то знаю я этих мягкотелых князьев: едва очухается, сразу побежит побои снимать и в суд иски писать, дескать, военный произвол, то… се… А мы люди мирные, не смотри, что до зубов вооружены — это для самообороны.
— Джинн, кончай людям мозги пудрить! Лучше помоги князя в чувство привести.
— А я что, Красный Крест? — обиделся сгусток ультрамаринового дыма, демонстративно постучав прикладом автоматической винтовки по голубой каске.
— Была не была! — Махнув рукой на своенравного исполнителя желаний, я решился и влепил князю Торригону пощечину.
Рыцари недовольно заворчали, но нарушить прямой приказ не решились.
Ободренный их бездействием, я добавил красного цвета на вторую щеку стража императорского трона и прочих атрибутов власти. Затем подхватил бронированное тело под мышки и, дотащив до корыта, макнул головой в прохладную воду.
Судорожно дернувшись, князь с мычанием вытащил голову.
— Не стоит благодарности, — заверил я его, уклонившись от летящих во все стороны брызг. И ухватив за лапы лягушку, оторвал агрессивное земноводное от распухшего княжьего носа.
— У… — просипел князь, сверкая безумными глазами и протягивая руки к моей шее.
— Вам не полегчало? — спросил я, повторно макая его в корыто.
Вырвавшись, он вскочил на ноги и схватился за меч.
А зря. Все же Викториния весьма добрая девушка, хотя и принцесса, к тому же странно благоволит ко мне, я бы даже сказал — питает чрезмерно нежные чувства. Она решительно вклинилась между нами.
— Спасибо, детка, — искренне поблагодарил я ее, выбираясь из изрядно поломанных кустов смородины. В волосах листья, на руках царапины, и вся спина в красных разводах раздавленных ягод.
С помощью Седого Пантелея и пары бронированных молодчиков князя мы извлекли приближенную к самым верхам империи фигуру из воды, оторвали от изжеванного уха озверевший кулинарный деликатес французов и, вернув земноводное в естественную среду обитания, поставили Торригона Багрона на ноги.
Осторожно приблизившийся джинн вернул себе образ доброго старичка в застиранном и многократно заштопанном халате, с вековой мудростью в глазах. Он с интересом посмотрел на мокрого князя и задумчиво произнес, картавя и несколько коверкая слова:
— Нынче посол какой‑то странный посол… наверное, соль положить забыли.
Несколько придя в себя, имперский князь откашлялся и, преклонив колено перед принцессой, обратился к настоятелю Забавицевского собора:
— Как страж меча, трона и Великой короны империи Евро требую выдать мне опасного преступника, назвавшегося Иваном и покусившегося на честь и достоинство принцессы империи Евро.
— Не покушался я на ее честь! — праведно возмутился я. Викториния обиженно фыркнула и повернулась ко мне задом. Им же слегка задев.
Пока я с помощью Ольги поднимался на ноги, Агата, холодно блестя голубыми глазами в прорези маски, ровным голосом сообщила:
— Иван Кошкин пришел на Яичницу с далеких звезд, чтобы призвать Великого дракона.
— Он?! — Имперского князя едва кондрашка не хватил. Он даже шлем себе на ногу уронил.
— Сокрушитель я, — заявил появившийся на пороге улюлюм. — Я… я… я…
— Да‑да, — обрадовался Торригон Багрон, — вот он — будущий Сокрушитель. А этот самозванец. Его нужно выдать мне, с тем чтобы он предстал пред чистые очи императора земель и душ империи Евро. А охранницы…
— Раздевайся! — резко бросила Агата.
Это она мне?
— Быстро!!! — Оленька проворно задрала мне рубаху, обнажив живот, и ухватилась за шнуровку штанов.
В общем‑то об этом я давно мечтал, вот только на свидетелей не рассчитывал, да и обстановка не располагает.
— Знак Великого дракона, — прошелестело по рядам рыцарей.
Из‑за приоткрытых ставен донеслись смешки и неразборчивый шепот. Надеюсь, что поводом к смеху послужила растерянность самоуверенных имперцев, а не… ну, вы понимаете.
— Ты Сокрушитель? — буравя меня взглядом, спросил имперский князь Торригон Багрон, нервно сжимая рукоять меча.
Вот и настал конец моим радужным надеждам бросить все к чертовой бабушке и остаться в соборе с Оленькой, учить детишек математике, квантовой физике и вести кружок «Умелые руки». Джинна на полставки учителем литературы устроил бы… Но реальность своим тупорылым ботинком — бум! Дзинь! Как хрупки все‑таки хрустальные замки, возводимые несбыточными мечтами и радужным самообманом.
— Да!
Вот и все. Назад хода нет. Теперь мой путь лежит к сердцу Яичницы — в гнездо Великого дракона, ныне ставшего обителью его расплодившихся сверх всякой меры паразитов, совершенно утративших к тому же страх.
— Если ты истинный Сокрушитель…
— Истинный я! — заявил Улюлюм, но его замечание проигнорировали. Хотя, с моей точки зрения, это вполне может быть правдой.
— …если истинный, то не мне судить твои поступки, на все воля Великого. Но если самозванец… все казни, применяемые в империи, милосерднее того, что ждет тебя в гнезде.
— Звучит многообещающе, — с беспечностью висельника усмехнулся я. Получилось натянуто. Надеюсь, присутствующие подумали, что у меня просто резкий приступ зубной боли…

ГЛАВА 28
Что посеешь — то и вылезет

Знать бы, где упаду, в другую сторону пошел бы.
Соломенный бычок

И снова в путь.
Покой мне только снится.
Звучит словно в старой песне, но соответствует истине и моменту.

Этой ночью мне снился рай всего из четырех составляющих: теплое море, горячий песок, холодное пиво и соответственно случаю облаченная Оленька. Намекну — купальников в этом мире пока не изобрели. И надеюсь, изобретут не скоро.
Разбуженный спозаранку, я впихнул в себя скромный завтрак и снова в путь‑дорожку. Сегодняшний день обещает мало чем отличаться от вчерашнего. А весь вчерашний день я провел в седле вороного. Викториния несколько ревниво косилась, но попытку оседлать ее князь Торригон вряд ли воспринял бы положительно. Его либо кондратий хватил бы, либо он сам хватил бы меня первым подвернувшимся под руку тяжелым рубящим предметом. В этом плане валькирии более демократичны. Да и ехать верхом на оседланном коне оказалось много приятнее, нежели елозить по спине кобылы единорога. Сидишь себе, ноги в стременах, в руках уздечка…
— Неси, неси меня‑а‑а, мой вороно‑о‑ой, да по степи широкой‑и‑и, — затянул я.
Валькирии дружно вздохнули, имперский князь попридержал своего единорога, поспешно увеличив разделяющую нас дистанцию. Летящий на бреющем полете джинн резко заложил мертвую петлю и со свистом нырнул в свой кувшин. Оборвав сольный концерт, я сделал вид, что просто прочищал горло. Зато теперь я знаю способ загнать джинна в кувшин. А про то, что талант певца у меня зарыт, я знал и раньше, просто не догадывался, что так глубоко…
Вернулся из разведки Улюлюм и сообщил малоприятные для нашей спасательной экспедиции сведения:
— Прямо по курсу брошенное селение. Но там кто‑то есть.
— Люди? — уточнил я.
— Возможно, когда‑то они ими и были…
— Может, обойдем стороной? — без особой надежды на торжество здравого смысла предложил я, уже сожалея о поспешности нашего выезда. Ну что стоило обождать недельку‑другую, пока соберется дружина витязя Триединого дракона, в которую войдут лучшие бойцы всех соборов. Со слов Оленьки, это два десятка отборных ратоборцев, специально обученных вести бой с превосходящими силами противника. Так нет же, решили выехать самостоятельно, пересечь зону отчуждения и Дикие пустоши, а затем подыскать наименее опасный проход в само логово паразитов. К этому времени и витязи подтянутся, дабы мы все вместе ударили по врагу, пробились к яйцу и избранник (хотелось бы верить, что я, да сомнения гложут) расколол скорлупу драконьего яйца и вернул в этот мир улетевшего творца Яичницы.
— Ты же Сокрушитель, — ехидно напомнил мне князь Торригон. — Вот и потряси нечисть. Разомнись перед настоящим делом.
— Я Сокрушитель! — заявил Улюлюм. — Я, а не он.
— Ты тоже можешь посокрушать. А мы тут обождем. — Наивный! Чтобы удержать Викторинию на расстоянии от меня, ее надо накачать по самые ноздри снотворным как это делали валькирии в храме дня Великого дракона и храме ночи Великого дракона. Так что в брошенное поселение мы въехали всей компанией. Два претендента на звание Сокрушителя, две валькирии, принцесса в образе единорога, имперский князь и возбужденно вауркающий Тихон. Ах да, совсем позабыл про джинна. Но он так сладко сопит у себя в кувшине, что будить его рука не поднимается. Сами справимся.
Пара десятков деревянных срубов обнесены высоким частоколом, в котором виднеются распахнутые настежь ворота.
— Гостеприимно, — заметил я, остановив коня. Поселение словно вымерло, нигде ни признака нечисти, которую заметил Улюлюм.
— Заманивают доверчивых путников, а потом… — сопровождая рассказ распутными телодвижениями, принялся стращать меня конкурент на доблестном поприще спасения этого мира.
— Не потом, — оборвал я его, — а сейчас.
— В каком смысле?
— В прямом. Будем считать, что они нас пригласили… вернее, заманили, — направляя коня в гостеприимно распахнутые ворота, пояснил я.
Стуча копытами по деревянному настилу площади, вороной вынес меня к сухому дереву, некогда росшему, а теперь памятником самому себе стоявшему в центре площади, раскинувшейся почти сразу за воротами. Приподнявшись в стременах, я осмотрелся:
— А вот и встречающая делегация.
Навстречу нам, не особо таясь, вышел рахитичного склада старик, держащий голову руками. В самом прямом смысле. Он держал ее вытянутыми перед собой руками, крепко ухватившись за лопушистые уши и как можно дальше отстранившись. Создается впечатление, что он брезгает коснуться грязных, взлохмаченных волос, в которых почти наверняка нашла приют не одна сотня прыгучих и прочих паразитов. Лучше держаться от него подальше — бритый череп мне не к лицу.
— Обнимемся же, братья, — предложил он. — И облобызаемся приветственно.
— В следующий раз, дедушка.
— Я настаиваю.
Вот же настырный… Так и голову потерять недолго. Всего‑то дел — разжал на миг пальцы, она и закатится невесть куда. Ищи‑свиши ее потом.
— А ты зубы чистил, объект мечтаний тимуровцев?! — проорал я, надеясь пробиться до столь отстраненного от телесного существования мозга если не доводами, то хотя бы интонацией.
Если летописцы нам не врут — а кому тогда еще верить? — то были случаи, когда голодных тигров смиряли мощью обращенного к ним слова. Но единственное слово, с которым возникает желание обратиться к дедку, при всей его эмоциональности и краткости, граничащей с талантом, в присутствии дам произносить неприлично. Так что меч из кольца я на всякий случай вытащил. Отполированное волнообразное лезвие грозно сверкнуло в солнечных лучах. На дедка это особого впечатления не произвело.
Улюлюм ограничился приведением в боевое положение бревна, раскрашенного в бело‑черную полоску и заменяющего ему копье. То есть из положения перпендикулярно вверх в положение, близкое к горизонтальному, с легким креном острия, украшенного шелковыми вымпелами «а‑ля передовик героического фронта» в сторону земли. Откашлившись, он прямолинейно спросил:
— А че, дед, странные вещи в вашем городишке случаются?
— Так кому и гром среди ясного неба странным кажется, — ответила голова, топорща лохматые усы и скрипя челюстями.
— А твари злобные появляются? — продолжал настойчиво допытываться рыцарь, игнорируя доносимый ветерком запах.
А он, то есть запах, с ненавязчивостью «Черемухи» сообщил о том, что, во‑первых, так пахнуть нормальные твари божьи не могут, а во‑вторых, что они никуда из поселения и не уходили. А теперь вот собираются вокруг. Видимо, горят желанием узнать свежие новости из большого мира, поскольку едва ли путники здесь частые гости. Возможно, за последнее время мы единственные такие идиоты…
— Вы первые, — ответил рыцарю старик созвучно моим мыслям.
— Я про злобных тварей спрашиваю, а ты…
— Так вы не злобные? — недоверчиво прищурился наш держащий в руках голову собеседник. И вздохнул. Как мне показалось, с некоторым разочарованием.
— Конечно нет.
— Все вы так говорите, а как только, так сразу.
— Что только? Что сразу?
— Сразу за оружие хватаетесь.
— Это исключительно в мирных целях, — заверил я деда, подмигивая Улюлюму, упорно не желавшему замечать крадущиеся в тени домов фигуры.
— Что с тобой? — удивился он. — Соринка в глаз попала? Вон пускай воительницы посмотрят, а то мало ли…
Махнув на Улюлюма рукой — что с героя возьмешь? — я опустил забрало и поднял меч. Компьютер послушно подстроил яркость светофильтров, увеличив контрастность окружающей среды.
Дедок плаксиво проскрипел:
— А говорили не злобные…
— Ты еще вспомни, кто за тебя замуж выйти обещал… — огрызнулся я, пытаясь определить численность противостоящего нам противника и его боеспособность.
Дедок крякнул растерянно, но промолчал. Зато Улюлюм, с брезгливой гримасой на лице отодвигаясь, выдал:
— Ты этого деда замуж звал?
Посмотрев на него, я невольно усомнился в наличии в его одержимой рыцарскими идеями голове мозгов, о чем и поинтересовался, не удержав сорвавшийся с языка вопрос:
— Ты идиот или просто часто головой на камни падал?
— Голова у меня крепкая, — горделиво сообщил Улюлюм.
Наш собеседник, оскорбленный потерей интереса к его колоритной фигуре, совершенно потерял голову, со сноровкой опытного баскетболиста метнув ее в нашем направлении.
— Ловлю! — выкрикнул Улюлюм, протягивая руку.
— Укусит! — предупредил его я.
Но он ее все равно поймал. А она его укусила. И весьма сильно, если судить по возникшей на его лице растерянности и посыпавшимся на землю осколкам зубов. Рукавицы‑то на рыцаре не простые, а покрытые толстенными металлическими пластинами.
— У‑у‑у…
Завывающая голова с писком упала на землю аккуратным срезом на месте шеи вверх. Но вместо того чтобы покатиться по ней, как и положено всякой порядочной голове, потерявшей тело, она отскочила от присыпанной пылью и мусором проезжей части, на что указывает обилие отпечатков конских подков, словно баскетбольный мяч от игровой площадки, и попыталась ухватить рыцарского единорога за шею. Инстинктивно взмахнув мечом, я плашмя припечатал агрессивную голову по похожему на лопух уху. По ушам, имею в виду по нашим, ударил пронзительный визг. Длился он, впрочем, недолго. Голова с глухим стуком врезалась в бревенчатую стену придорожного трактира и, отскочив, сменила визг на боевой клич. Встретив атакующую голову острием копья, на которое она, примяв вымпелы, нанизалась, словно хорошо промаринованный ломоть свинины на шампур, Улюлюм не к месту поинтересовался:
— А почему ты спросил, не идиот ли я?
Пока я хлопал губами, пытаясь выдавить из себя связный ответ, размазанная по бревну голова вспыхнула ярким пламенем и осыпалась на землю жменей густой сажи.
— Что это было? — спросила Ольга, обнажая мечи.
— Не знаю.
Оставшийся без головы старик (а нечего было разбрасываться!), махнув рукой, отправился восвояси, непонятно каким чувством ориентируясь в пространстве. Ведь третий глаз расположен во лбу… или я что‑то путаю?
Это послужило сигналом к массовой атаке скрывавшихся в тени противников, более молодых по возрасту, но столь же легкомысленно разбрасывающихся своими головами. Они дружно вышли из тени, окружив нашу группу непрерывным кольцом толщиной в два‑три существа, и принялись метать в нас свои головы. Последние в полете умудрились не только щелкать зубами, но и визжать, выкрикивать воинственные призывы, хохотать и даже перебрасываться малозначительными репликами.
Некоторое время мы довольно успешно противостояли этой гудящей, словно рой рассерженных пчел, ораве разномастных голов. Мне они по большому счету совершенно не опасны, прокусить кольчугу работы древних мастеров им не под силу, разве что обслюнявят всего, словно пес породы боксер любимую резиновую игрушку. Неприятно, конечно, но… Не до жиру, быть бы живу. Имперскому князю Торригону и Улюлюму летающие головы тоже вреда причинить не смогут. Разве что ухватят последнего за голую пятку. Если не побрезгуют. Хуже всех пришлось Викторинии, в отличие от наших скакунов не защищенной даже седлом и мягкой попоной. Лишь вплетенная в гриву золотая нить, украшенная черными жемчужинами, составляла ее «гардероб».
— Вауррр!!! — грозно заявил Тихон, с азартом отвешивая лапами оплеухи всякой неразумной голове, оказавшейся в пределах досягаемости. А с его когтями следы подобной пощечины остаются навечно. Так что на его тело никто особо не покушался.
При кажущемся обилии доступных укусам мест на теле валькирий на самом деле подступиться к ним головы не могли. И лишь отчасти тому виной развевающийся за спиной плотный плащ и замысловатой конструкции доспехи. В бою они еще больше похожи на мифических валькирий: молниеносные, смертельно опасные и… прелестные. Так и всплывает в памяти «Полет валькирий» Вагнера.
Пошатнувшись от удара брошенной неизвестным недоброжелателем головы о шлем, я содрогнулся от омерзения, когда обладающий своеобразным юмором компьютерный мозг стократно увеличил зубы, проскрежетавшие по лицевому щитку.
— Какая гадость!
Поэтому следующий брошенный в меня снаряд я встретил ударом волнообразного клинка, с легкостью разделившего голову на две почти одинаковые половинки. Продолжая полет уже раздельно, они полыхнули огнем, обдав меня жаром, и осыпались на гриву вороного лохматыми хлопьями сажи. Оленька, проткнув очередного агрессора мечом, не успела достаточно быстро отбросить его прочь, и он, полыхнув, словно коктейль Молотова, припалил ей руку.
— Ну все, головастики, вы меня достали! — во всеуслышание заявил я. — Торри, сруби вон ту ветку.
Опешив от напора голов и моей наглости — видимо, раньше никто не сокращал имя имперского князя, — Торригон послушно срубил указанную ветвь. Получился приличный сук: сантиметров пяти толщиной, длиной в локоть и с ровным срезом градусов под сорок пять. В самый раз.
— Делай как я!
Ухватив за волосы пролетающую мимо голову с выпученными глазами и свесившимся набок языком, я прицелился и с силой метнул ее.
Приготовленный князем кол пришелся прямиком в раскрытый в протестующем крике рот. Вспышка. И по сухому древесному стволу скользят черные снежинки.
Продемонстрированный способ понравился всем. Видимо, в детстве они не наигрались в «Пирамидку». Помните? Такой пластмассовый стержень с блином‑подставкой, на который необходимо нанизывать разноцветные кольца по мере уменьшения их наружного диаметра. Наша забава выглядит весьма похожей. Вот только головы мы по размеру не сортируем — берем первые подвернувшиеся. Да и отверстий в них для этой цели не предусмотрено. И собрать пирамидку нам не удастся. Они сгорают быстрее, чем мы успеваем нанизывать их.
— Моя очередь!
Брошенная мною голова столкнулась с товаркой, отправленной в последний полет Агатой. И в результате обе отлетели друг от друга, словно резиновые мячики, благополучно миновав кол.
— Так дело не пойдет, — заявил я. — Торри, сруби еще одну.
Имперский князь без пререканий ударил мечом.
— Девочки — на левый, мальчики — на правый. — Дело пошло резвее.
— Теперь мы с ними быстро справимся, — самоуверенно заявил я.
И, словно по мановению волшебной палочки, опьянение победой над врагом вдруг ушло, оставив подступающую исподволь усталость и растущее недоумение: «Откуда их столько?» Метателей всего‑навсего сотня, а голов мы по самым скромным подсчетам сожгли едва ли меньше полусотни. Но ряды противников не редеют, хотя из их строя один за другим уходят ставшие в полной мере безголовыми существа. Им на смену спешат свежие головометатели.
— Чертовщина какая‑то, — пробурчал я.
Их ряды непрерывно пополняются, но… почему тогда они не набросились все скопом? Странно это как‑то. Не может же подкрепление идти с той же скоростью, что и убывание выбывших из схватки бойцов?
— Кажется, этого старика мы уже видели, — растерянно произнес Улюлюм, совмещая ловлю и нанизывание голов на острие копья с нанизыванием же, но без промежуточной стадии.
Сфокусировав взгляд на указанном рыцарем старике, я был вынужден признать, что таки да, тот самый. Вот только голова несколько отличается от предыдущей. И не в лучшую сторону.
— Что же это происходит?! — возмутился я. И, сунув руку в карман, потер крутой бок серебряного кувшина.
Высунувший было голову джинн поспешно нырнул обратно.
— Гидрометцентр выпадение голов не передавал, — донеслось оттуда.
— Может, слетаешь на разведку? — попросил я джинна. — Разузнаешь, откуда они берутся!
— Э‑э‑э не… Это без меня.
— Так, может, хотя бы защитный купол создашь?
— Если хорошо попросишь…
— Хорошо прошу.
— Ладно, создам. Но на это потребуется время.
— Сколько времени?
— Месяц. Если повезет, то, может, и недели в три управлюсь.
— Сколько?!
— А сколько ты думал? Нужно собрать генератор, а это совсем не просто. И источник питания мощный нужен. Пока отыщу урановые залежи, пока обогащу добытую руду…
— Можешь не продолжать… Извините, мадам. — Ухватив клацающую зубами голову за косу, я сморщился от обилия хлынувших на меня обвинений в дискриминации по половому признаку и, отстаивая мужское эго, насадил крикливую феминистку на сук. — Еще раз извиняюсь… А чем ты можешь помочь?
— Могу дух боевой поднять, — предложил джинн.
— Лучше подними камень побольше и припечатай одного из безголовых. Поглядим, что из сего выйдет?
— И не стыдно тебе над инвалидами насмехаться?
— А я над тобой и не насмехаюсь.
— Они голову на каждом шагу теря… Что ты сказал?
— Ничего.
— Но я же слышал?
— Тебе показалось.
Изображающая из себя бюст Котовского голова нагло проскользнула у меня между пальцами, пролетела сквозь джинна и укусила моего вороного за холку. Конь ощерился и попытался достать наглого спиногрыза зубами. Но тот пристроился так, что до него не дотянуться. Как любят говорить вампиры: «Глаз видит, а зуб неймет». Наклонившись, я сумел ухватить лысую голову, за ухо и, не слушая визга, нанизал на опаленный и местами дымящийся сук.
— Слышишь? — подняв указательный палец, поинтересовался джинн, во время всей возни с лысой головой сохранявший показательно невозмутимый вид.
Я прислушался. Посторонних звуков не наблюдается. Все так же засоряют эфир не классифицируемыми шумами летающие головы, пыхтит Улюлюм, сопит Торригон, рычит мой демон, фыркают кони и единороги…
— Ничего не слышу. А что?
— Это гудок к концу моего рабочего дня. Я иду отдыхать.
— Но…
— Попрошу не тревожить, — безапелляционно заявила фигура, сотканная из ультрамаринового дыма, и стремительно, словно шмаль в легкие наркомана, втянулась в кувшин. Извлечь его обратно будет не легче, чем выдавить тот же дым из кайфолова. Разве что при помощи асфальтоукладочного катка. Обиделся, что ли? В любом случае от джинна теперь помощи не дождешься — нечего и надеяться. Придется обойтись своими силами. Или, по крайней мере, силой Улюлюма. А вот мозгами работать придется мне. Да мне и не привыкать — я же не рыцарь.
— Ребятки, вы продержитесь немного без меня?
— По нужде отойти решил? — полюбопытствовала Агата, вогнав меня в краску. Хорошо, за лицевым щитком этого не видно. — Можно. Но поторопись… Ай! А то нас скоро съедят…
— Не съедят, — поспешил я успокоить ее и конкретизировал: — Хотя понадкусывать могут.
— Меньше слов, — попросила Оленька.
— Уже бегу, — спрыгнув со спины вороного, ответил я. На коне, конечно, быстрее, но едва ли метатели собственных голов — а я не видел, чтобы они бросались чужими, — так вот, метатели голов навряд ли позволили бы мне свободно разъезжать среди них. Стоит только выйти из‑под прикрытия круговой обороны отряда, как они разом набросятся на меня. И некому будет спину прикрыть… Они и набросились. Но поскольку я, в отличие от моего вороного скакуна, надежно защищен доспехами, то и вреда особого мне причинить не могут. Тут как в футболе при пробитии штрафного сквозь стенку. Главное — защитить «ахиллесову пяту» любого защитника, поскольку если мяч попадет в нее, то этого не простит жена, а если же просто пропустить мяч в ворота, то этого не простят всего лишь болельщики. Их пускай и много, но они далеко, а жена… она ведь и маму припрячь к разборкам может. А кому это нужно?
Прикрываясь свободной от меча рукой, я настойчиво продвигаюсь вперед, время от времени зафутболивая летящую низко пародию на мяч ударом ноги за пределы игровой площадки.
— Эй! Размахнись, рука… — кричу я, стараясь психологически давить на обрушившихся на меня со всех сторон врагов. — Получи, гад, в ухо!
Рубить мечом опасно — вспыхивающие головы заживо испекут в кольчуге — поэтому бью плашмя. Волнообразное лезвие меча не ракетка для игры в бадминтон, ну так и головы не воланы, зато отлетают будь здоров…
— Уимблдонский турнир устроили? Сейчас поучаствуем… — Добравшись до первого ряда метателей голов, я, не прекращая наносить удары, лишь немного развернул лезвие.
Ближайший ко мне бомбардир развалился на две части.
— Сейчас я вам устрою…
Определиться с тем, как благозвучно назвать бойню, которую я на правах борцов за торжество человечества над паразитирующими формами жизни собирался устроить, мне не удалось. Корчившиеся на земле половинки метателя головы замерли и неожиданно взорвались, огненной волной сбив меня с ног.
Сквозь оглушенное и опаленное сознание прорезался девичий крик.
Попытавшись успокоить ее, я подавился кашлем и поэтому ограничился взмахом меча.
— Ай! — Какой‑то гад наступил мне на ногу. Еще один пнул по ребрам. Я возмутился: — Бить лежачего?!
На противника мои укоры не произвели впечатления.
Откатившись в сторону, я поднялся на ноги и с неистовым криком врезался в строй головометателей, пройдя сквозь него, словно боевой таран через фанерную декорацию замковых ворот. С шумом, с треском, но почти без сопротивления. Если кто‑то и попытался встать на пути, то закопченный лицевой щиток и навернувшиеся на глаза слезы не позволили мне различить этого смельчака. Но, кажется, под ногами что‑то дергалось…
Продолжая движение, я чудом проскочил между двумя отстоящими на расстоянии немногим больше метра домами и, взбежав на возвышающийся за ними холм, остановился. Крушение плана «А» поставило меня перед необходимостью задействовать план «Б». Но на ум ничего не приходит, кроме пары‑тройки выражений, начинающихся на эту букву.
Одно из них я и озвучил, когда земля под ногами с треском просела и разверзлась.
— Блин горелый!
Полет был коротким, а приземление мягким. С чавканьем погрузившись по пояс в слизкую массу, я невольно вдохнул.
— А… Фу…
Падение оказалось много милосерднее запаха, обрушившегося на мое обоняние. Лишь одна мысль посетила мой поникший разум: «Вляпался!»
То ли от резкого запаха, прочистившего мозги не хуже нашатыря, то ли из‑за вернувшейся в результате высыхания слез способности видеть, но я смог осмотреться по сторонам.
Не видно ни зги. Наверное, дыру, в которую я провалился, засыпало. Не смертельно. Пока у меня есть меч и мозг. Задействуем разум. Не мой, а искусственный — компьютерный.
— Включи подсветку.
Что‑то в динамиках хрюкнуло, пискнуло… Перед глазами замелькали зеленые и оранжевые разводы… Когда меня от них начало немного подташнивать — или в этом виноват запах? — картинка нормализовалась.
— Так‑то лучше, — пробормотал я, старательно кося глазами вправо. При взрыве левую сторону забрала закоптило сильнее, почти до полной непрозрачности, вот и приходится смотреть на мир в несколько необычном ракурсе.
В метре перед моим носом дверь с огромным металлическим кольцом и толстым‑толстым (Совсем как в рекламе, правда?) слоем мха. Ширина помещения метра два с небольшим, длина несколько больше, а высота меньше — я едва не касаюсь головой свода, увитого белесыми червями корневищ. Этакий уютный погребок, безусловно знававший лучшие времена. Заполняющая его на треть зловонная жижа, если судить по торчащим из однородной массы черным, но вполне еще узнаваемым кочерыжкам, не что иное, как остатки некогда огромного запаса капусты. Просто‑таки пейзаж ада заячьего племени. И ни одной агрессивной головы. Правду говорят: с глаз долой — из сердца вон.
Дотянувшись до ручки, я ухватился за кольцо и потянул на себя.
Дверь даже не шелохнулась, зато насквозь проржавевший металл распался у меня в руке.
Не хотите по‑хорошему?!
Переложив меч из руки в руку, я ударил бронированным кибернетическим кулаком по замшелой доске. Она с хрустом распалась на куски. В образовавшееся отверстие сперва проникла земля, а после повторного удара, расширившего отверстие и прорвавшего дерн — солнечный свет.
Выбравшись из подвала, я с облегчением заметил, что бой продолжается в прежнем стиле и составе. Головы летают, пытаются кусаться, а затем сгорают на одном из двух суков. Все без изменений. Вот разве что дерево местами начало дымиться весьма сильно, того и гляди вспыхнет. Нужно поспешить.
Чувствуя себя по пояс защищенным: толстый слой капустной гнили должен удержать головы от желания кусаться, я направился вслед обезглавленным врагам. Почему‑то мне кажется, что, узнав тайну их отлучек, я найду способ победить…
Завернув за угол, я споткнулся и едва не упал.
— Бред! Такого не бывает…
Но глаза утверждают обратное: еще как бывает!
Квадратный участок земли в несколько соток, зажатый с трех сторон рядами домов, а с четвертой высоким островерхим забором, тщательно очищен от сорняков, разбит на ровные грядки и засажен… головами! Я же говорил — бред!
Подошедшие безголовые агрессоры, осторожно двигаясь по проложенным между грядок тропинкам, то и дело замирают у очередной торчащей из земли волосатой макушки. Опустившись на корточки, они принимаются ощупывать и выстукивать ее. Совсем как мы, выбирая арбуз, дыню или капусту. Наконец, отыскав удовлетворяющий их требованиям кочан, то бишь подходящую голову, они, решительно ухватив ее за ухо, переходящим из рук в руки серпом срезают и, отряхнув от земли, направляются прочь — воевать с моими друзьями.
«Это сколько же времени понадобится, чтобы их все взорвать?!» — потрясенно задумался я.
Сейчас прикинем на глаз. Поле метров двадцать на тридцать — итого шесть соток. На сотке приблизительно два десятка рядков по сорок голов в каждом. Выходит восемьсот огнеопасных кочанов на сотке. На шести получается, за вычетом уже собранных, больше четырех с половиной тысяч. Ой мамочки! При наших темпах — сотня в час, и это со свежими силами, — здесь работы на двое суток.
Возможно, окончи я не академию космической разведки и освоения новых территорий имени Белки и Стрелки, а какой‑нибудь сельскохозяйственный институт, я бы и придумал, как загубить урожай голов на корню при помощи удобрений или пестицидов. Но… времени перековывать меч на орало у меня нет, поэтому воспользуемся тем, что есть. И как можно быстрее, пока идущие вереницей головометатели не обнаружили меня и не помешали моей партизанской деятельности.
Осторожно пробравшись в покосившийся сарай сквозь щель между приоткрытыми створами ворот, чтобы скрипом давно не смазанных петель не выдать себя, я быстренько провел ревизию. Выстроенные в ряд косы… Нет, против зарывшихся в землю по самые брови голов это изобретение человеческого гения малопригодно. А вот подвешенная под крышу борона: деревянный каркас с множеством острых металлических колышков с рабочей стороны и парой деревянных колес для транспортировки — это то, что агроном прописал. Надо только проредить зубья, а то потянуть ее силенок у меня не хватит.
Мы ведь, потенциальные спасатели Яичницы, народ какой? Решительный. Раз решили — сделаем непременно… если не передумаем. Но я передумывать не намерен.
— Урра‑а‑а!!! — От моего крика головы испуганно попытались зарыться обратно в землю, усиленно загребая ушами, но поздно.
Безголовые и те опешили. Не знаю уж, за какое стихийное бедствие они меня приняли, ведь рассмотреть не могли, но тоже поняли, что в этот мир пришла новая сила — сила интеллекта. И она не позволит разбрасываться головами направо и налево.
Мой план удался, так что свидетелей моего подвига не осталось.
Придется поведать все самому.
Значит, так…
Впереди словно ошпаренный несусь я, с легкостью заменяя тройку лошадок. И слышно меня издали, причем не только на слух, но и на запах. За мной, громыхая, словно тачанкаЧапая, с Петькой и Анкой у «максима», и подпрыгивая на кочках, несется борона. У края поля я отпустил веревку, удерживающую ее в приподнятом состоянии, в котором земли она касалась лишь колесами, и ринулся в бой.
Так и просится на бумагу фраза: «Закипел бой кровавый», но кровавого боя не получилось из‑за специфики строения голов, которые при сильных повреждениях сгорают в огненной вспышке. Магия, наверное.
Я бегу, спотыкаясь и зарываясь пятками в обильно унавоженную землю, за спиной ухает, словно при артобстреле: в спину барабанят комья земли, пышет жаром, а вокруг такое слаженное многоголосье, что и Пятницкому не снилось. Вот только они все дружно держат одну‑единственную ноту, но зато с таким воодушевлением:
— А‑а‑а!!!
На помощь головам бросились находящиеся рядом безголовые уроды. И спасибо Создателю за то, что они такие безголовые. Догадайся они сперва обзавестись головами, а уж затем бросаться всем скопом ловить меня, то мне пришел бы каюк раньше, чем я первую полосу пробороздил. А так, двигаясь исключительно между рядками, словно боясь наступить на голову, буде уцелела какая счастливица, они гуськом идут за мной, протягивая свои немытые руки и единственный серп.
Заложив на повороте резкий вираж, при этом едва не задев бороной забор, я помчался дальше, миновав нелепо пытающихся двигаться нога в ногу безмозглых преследователей. Наличие спинного мозга не считается, поскольку не он нам строить и жить помогает.
Может, заматерелым дачникам мой личный рекорд боронования шести соток за десять минут и покажется детской забавой, но я старался как мог. Поэтому, когда зубья, закончив последний ряд, загрузли в земле, у меня не осталось сил даже на то, чтобы сбросить опоясывающие меня крест‑накрест лямки. Я просто перерезал их мечом и повернулся лицом к преследователям. Последних набралась уже приличная толпа.
— Так вот ты какая, слава? — хрипло рассмеялся я, покачиваясь на ветру.
Чьи‑то обломанные ногти заскрежетали по кольчуге, чей‑то кулак ударил в забрало, едва не сбив меня с ног.
Динамики разразились предостерегающими предупреждениями и просьбами покинуть агрессивную к человеческому организму зону, а также требованием немедленно связаться со специальными службами.
Пятясь под напором обрушившейся на меня ненависти, воплощаемой в тычки, оплеухи и прочее рукоприкладство, я отступал, пока не оказался в сарае, из которого позаимствовал борону.
Ряд кос навел меня на хорошую мысль. Настолько хорошую, что я приободрился и нашел в себе силы растолкать безмозглую нечисть и снять со стойки сельскохозяйственное орудие косаря.
— Нечисть… осилит… тот… кто… бьет, — бормотал я, проталкиваясь между противниками.
Чей‑то кулак ощутимо ударил по шлему, в голове загудело, но я погасил инстинктивное желание ответить на выпад ударом волнообразного клинка. Одного раза хватило, чтобы желания играть с огнем не возникло.
Выпрямив лезвие косы, чтобы оно торчало вперед, словно острие пики, я побрел вдоль забора, выискивая подходящее место. Найдя таковое, я захватил с собой часть расколотого корыта и забился в узкий проем, образованный незначительно отстоящим от забора домом.
Обдирая плечами со стен мох, я пятился до тех пор, пока не стукнулся спиной в сложенные штабелями бревна. Это хорошо. Со спины никто не подступится. Уперев косу рукояткой в бревна, я направил все еще острое, несмотря на обилие червоточин ржавчины, лезвие в грудь первого из желающих добраться до меня безмозглых уродов. Он напоролся на сталь, но его это не остановило. Зато остановила перпендикулярная рукоять, предусмотренная на косе.
Опустившись на выступающий край одного из бревен, я прикрылся половинкой корыта, достававшего до середины груди, и прижал к нему косу. Для устойчивости.
Полыхнув взрывам, безголовый агрессор черными хлопьями сажи осыпался под ноги следующему по его стопам добровольцу.
Еще вспышка.
— Не напирайте, успеете все, — заверил я их и погрузился в полуобморочное состояние. Сознание наблюдает за происходящим, фиксирует его, но проделывает все это очень отстраненно, словно сторонний наблюдатель, которого ничто из творящегося вокруг безобразия не касается.
Когда поток самоуничтожающихся добровольцев иссяк, я не заметил. Из забытья меня вернуло восклицание Оленьки:
— Вот он!
Следом за ним донесся рокочущий голос Улюлюма:
— Пока мы сражались, он тут отсиживался. — После этого кто‑то ойкнул.
— Все живы? — прохрипел я, с трудом выталкивая слова через пересохшую глотку.
И, получив утвердительный ответ, заснул. Горящая коса сама выпала из разжавшихся пальцев. Сверху свалилось дымящееся корыто.
А снилось мне теплое синее море, белый горячий песок, ряд заиндевевших бутылочек светлого «Жигулевского» и…
— А‑а‑а!!!
Да, покой мне только снится. И очень недолго…

ГЛАВА 29
Огромных размеров яйцо

Решил как‑то Малевич шахматную доску нарисовать.
Но после первого же квадрата вдохновение ушло.
Вывод: умение вовремя остановиться— это талант.

— А‑а‑а!!!
От повторного крика Улюлюма, который просто не может вопить тихо, я проснулся окончательно и бесповоротно. В самом деле, богатырь он или кто?
Заснуть крики все равно не позволят, так что придется оставить сладкие грезы на нескорое потом. Вот вернется Великий дракон, тогда уж отоспимся.
Утопая по щиколотку в золе, я выбрался из ниши и полюбопытствовал насчет причины возникшего шума.
— Что, черт побери, случилось?
— Их два, — ответила Ольга, нервно сжимая рукоять меча.
— Кого два?
И тут я увидел двоих Улюлюмов, медленно идущих навстречу друг другу и поочередно испускающих оглушительные вопли. Мне разом стало дурно. И не усталость была тому виной. Просто единственное существо, способное принимать чужой облик, происходит из Обреченного мира и зовется перевертышем. Нашли‑таки. И здесь достали…
— Который из них настоящий? — спросил я у валькирии.
— Не знаю… Что будем делать?
— Может, обоих свяжем, а там разберемся? — предложил я.
— Мы и с одним без крови не справились бы, а тут целых два.
— Не убивать же обоих, — неуверенно скривился я, прислонившись к стене в поисках дополнительной опоры. Ноги совсем не держат. Куда уж тут с перевертышем сражаться…
— А почему бы и нет? — обронила Ольга, и, выхватив пару метательных ножей, один за другим с силой бросила их.
Заскрипев кожей и железом, Улюлюмы рухнули на землю.
Я, захлопнув рот, чтобы не вылетело слово, которое назад не поймаешь, на подгибающихся ногах побрел к поверженным богатырям.
— А я смотрю, — подхватив меня под локоть, сообщила Ольга, — настоящий‑то в дверях стоит и глазами от растерянности хлопает.
— Кто? — дернулся я, поворачиваясь к ней.
— Улюлюм. Да ты совсем перепачкался! Не видно, поди, ничего? Давай протру.
— Позже, — отмахнулся я, подняв забрало.
Скрипя рассохшимися досками, с крыльца ближайшего дома спустился еще один Улюлюм.
— Кто‑нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — жалобно попросил он, тряся обмотанной куском ткани рукой. — Стоило на миг отлучиться… набежали самозванцы.
Поверженные двойники начали бледнеть, выцветая, словно забытый на пляже журнал, и рассыпаться. Через несколько мгновений на месте их гибели остались две кучки светлого праха, частично притрушенные ими ножи Оленьки и черные кристаллы размером с пальчиковую батарейку.
— Это перевертыши, — сообщил я присутствующим. И с сомнением посмотрел сперва на свой меч, а затем на Улюлюма. — По моему следу таких три должно идти.
— По этим вот камням определил? — спросила зеленоглазая валькирия, убрав метательные ножи на место и указывая на кристаллы.
— Да.
— У Агаты такой же есть.
— Правда?
— Ага, — подтвердила охранница. — В сумке лежит.
— Откуда он у тебя?
— В горах один лучник вот так же распался, — нехотя ответила она.
— Какой лучник?
— Который тебя подстрелил.
— Ты его убила? — спросил я. — Впрочем, вопрос глупый. Иначе кристалл к тебе не попал бы… Но почему ты мне раньше не сказала?
— Я не думала, что кристалл имеет какое‑то значение. Мало ли…
— А про то, что случилось у моста… — Я замялся, не зная как выразить словами то, что творится на сердце.
Избавившись от подозрений на ее счет, я испытал облегчение, но вместе с тем и чувство вины за беспочвенную подозрительность.
— А почему они на меня похожи? — вклинился Улюлюм. — Были…
— Они могут принимать любой облик, — ответил я. — Могли.
— А почему мой?
— Ты им показался самым достойным, — предположил я.
— А они ничего, — заметил претендент на роль спасителя Яичницы, — разбираются в людях.
— Ладно, давайте‑ка убираться отсюда, а то меня уже воротит от запаха гари.
— Пошли, — поддержали меня валькирии.
И даже имперский князь, против обыкновения, согласился.
Лишь Улюлюм заметил:
— Воняет какой‑то кислятиной…
Оставив за спиной поселение с ярко пылающим деревом в центре площади, мы через несколько километров нашли симпатичную лужайку, примостившуюся между речушкой, похожей скорее на ручей, и большим дубом, в густой тени которого было достаточно свежо и пахло приятно.
Выбравшись из прокопченного доспеха, я плашмя рухнул в воду, позволив воде самой смыть с меня грязь и пот. Холодные струи впились в обожженное тело, как клин клином вышибая из него боль от ожогов.
Выбравшись из ручья, я завернулся в покрывало и рухнул на подстилку из листвы.
Заверещав, из‑под меня выскочил полосатый поросенок и, воспользовавшись всеобщей растерянностью, проворно умчался прочь.
— Ну вот, шашлыки упустили, — усмехнулась Оленька и, подсев ко мне, предложила: — Скушай кусочек мяса. Не свеженина, но все же…
— Не хочу, спасибо!
— Устал, бедненький. — Она погладила меня по голове. Улюлюм фыркнул.
— Цыц! — Агата отвесила ему затрещину и показала кулак.
— Да я… — Он со смущенным видом начал оправдываться жестами.
Она сунула ему ломоть вяленого мяса и бурдюк вина.
Зайдя со свободной стороны, на листья завалилась Викториния и прижалась ко мне спиной. Я проехался по сухой листве, сгребая ее в кучу, и невольно завалил на спину Ольгу. Она рассмеялась и, поцеловав меня в нос, прошептала на ухо:
— Ты сегодня спас нас всех.
— Так получилось… — смутился я и, зарывшись лицом в ее ладошки, заснул.
Где‑то там далеко фрукал Тихон, хрустел Улюлюм и нежно мурлыкала мне на ухо колыбельную рыжеволосая валькирия.
На этот раз мои сновидения находились под надежной охраной.
Проснулся я под вечер, со счастливой улыбкой на устах и назойливым бурчанием в животе.
— В пути поешь, — сказал имперский князь Торригон.
— Хорошо. В путь.
Забравшись на вороного, хотя Викториния и намекнула недвусмысленно на готовность прокатить меня, я тронул поводья и запустил зубы в зажатую между двумя пластинами мяса пресную лепешку.
— Держи, — протягивая мне черный кристалл, сказала Агата. — Для полноты комплекта.
— Благодарю.
— Не за что.
— За все.
Улыбнувшись, она отъехала, оставив меня наедине с Оленькой. Это если не считать единорога женского пола императорских кровей и демона.
— А какое оно, небо твоей звезды?
Если вы думаете, что невозможно наполнить флиртом посвящение в основы мироздания, то вы заблуждаетесь. Я говорил о звездах, каждая из которых чье‑то солнце, и рисовал на ее предплечье схемы, скользя пальцем по упругой и горячей коже. Рассказывая о Земле, о ее лесах и реках, дарил сорванный сорный, но красивый цветок. Вспомнив о полном неразгаданных тайн космосе, тонул в загадочной зелени ее бездонных глаз…
Остановившись у придорожного валуна, расписанного неизвестными сторонниками граффити под хохлому, я украдкой нацарапал острием меча на его боку сердце, пронзенное стрелой. Ничего умнее мне в голову не пришло. Но ведь это всего лишь символы — важнее то, что пытаешься
И ими выразить. Кажется, она их смысл поняла…
— Начинаются Дикие пустоши, — сообщила Агата, едва мы преодолели крутой подъем и остановились под яблоней. — На сегодня достаточно. Найдем полянку и разобьем лагерь.
Мне выпало охранять лагерь первым, и я всю свою смену как заведенный ходил дозором вокруг лагеря, взявши меч на плечо и не забывая подбрасывать в костер ветки.
За все время моего дежурства ничего не случилось, если не считать за происшествие визит какого‑то оборванца, пытавшегося разжалобить меня историями про то, что он отстал от обоза, а сам‑то не местный. Поэтому лучше накормить его, дать ночлег, девушку, чтобы постель согревала, а поутру выделить коня, да порезвее, и денег на обратную дорогу. Несмотря на восхищение его наглостью, я запустил в него комком земли и посоветовал впредь на глаза не попадаться.
Он обиделся и бросился на меня с кулаками. Но, получив в ухо, изменил свое мнение и, поспешно откланявшись, со всех ног бросился прочь от Тихона.
Последующие пять ночей, равно как и дней, прошли на удивление спокойно. А на шестой день мы выехали к скалистой гряде, отделяющей гнездо от всего остального мира.
Откинувшись в седле, я принялся изучать местность, где, если верить местным источникам, находится оплот главного всеяичницевского зла — драконьих паразитов.
— Сейчас посмотрим, — пробормотал я, при помощи способностей костюма подключаясь к орбитальным спутникам слежения. И как я раньше об этом не подумал?
Смотреть на Яичницу с небес мне уже доводилось, только это было ночью, и поэтому зрелище вышло не очень впечатляющим. Словно картинка темной стороны Луны через веб‑камеру с орбитальной станции. А днем, при хорошей освещенности, да еще и развалившись на душистой траве… Лучше кинотеатра под открытым небом.
— Приблизить, — командую я компьютеру. Он послушно производит двукратное приближение. — Смести центр вправо. Еще. Вот. Немного вниз… Достаточно! Приблизь. Еще приблизь.
Белеющий в самом центре гнезда предмет увеличивается в размерах, позволяя более подробно рассмотреть себя.
— Это яйцо?! — невольно срывается с моих губ. — Обалдеть!
— Уточните команду.
Игнорируя просьбу компьютерного мозга, я хлопаю глазами, пытаясь прийти в себя. Представшее передо мной зрелище потрясает одновременно нереальностью и величием. Около какой‑то многоэтажной постройки возвышается белое в золотую крапинку яйцо, рядом с которым она выглядит словно спичечный домик рядом с яйцом вымерших в доисторические времена динозавров. И оно, в смысле яйцо, действительно… яйцо, а не космический корабль, на что я до последнего момента надеялся.
— Ну и громадина!
— Уточните команду.
— Приблизить.
— Выполняю.
Яйцо сместилось в сторону, по большей части выехав за пределы видимости, зато строение, примостившееся к его крутому боку, стало различимо значительно лучше. Длинный прямоугольник пристройки, незамысловатостью своей конструкции выдающий его хозяйственное назначение. Пятиэтажный квадрат администрации с восьмиэтажными угловыми башенками, на сферической крыше каждой из которых сверкают квадраты солнечных батарей. А что еще может прийти на ум при виде обращенных в небо зеркал?
— Приблизить!
Изображение укрупнилось, и стали различимы бревна, которыми для повышения устойчивости обложено основание яйца.
— Что скажешь? — постучав пальцами по шлему, поинтересовался голос извне.
Бросив последний взгляд на яйцо и удостоверившись в отсутствии какой‑либо активной жизнедеятельности, я скомандовал компьютеру: «Отключись!» — и опустил лицевой щиток.
— Ну?
— Оно такое огромное, — произнес я, — что мне даже страшно представить, кто его снес.
— Оно одно? — уточнил Улюлюм. Он, видимо, рассудил, что при наличии двух претендентов на должность Сокрушителя лучше обеспечить фронтом работ обоих.
— Одно.
— А…
— Паразитов я не видел.
— Но…
— Конечно, они могли и прятаться, — не стал я спорить. — Или вообще ведут ночную жизнь.
— Это как? — не понял Улюлюм.
— Кабак, девчонки, водка… — пояснил джинн, высунув свою наглую морду из кувшина.
— Это хорошо, — расплылся в улыбке мой конкурент.
Впрочем, на этой самой конкуренции я не особо настаиваю. Готов уступить славу за сущий бесценок: временный прокат дракона. Слетаю домой, разберусь с тетушкой, дабы более мне не вредила, и… Вернусь? Или останусь? Ведь там все блага цивилизации, работа, а здесь… Оленька.
— Это приятно, — вставил имперский князь. — Но для здоровья вредно.
— Понятно. Минздрав предупредил, — произнес я. — Буду осторожен.
— Так они что, ночью повылезают из своих нор? — уточнила Агата.
— Может быть. А может, они живут под землей, как кроты, и выбираются лишь для того, чтобы вершить свои гнусные дела.
— А какие гнусные дела вершат выползшие кроты? — тотчас заинтересовался Улюлюм.
— А я откуда знаю?
— Мало ли…
— Какие будут предложения? — поинтересовался я.
— По коням! — схватившись за меч, воскликнул Улюлюм.
— Перекусим? — внес лепту в обсуждение дальнейших действий Торригон Багрон.
— Нужно ждать дружину, — заявила Агата.
— Тебе решать, как поступить лучше, — прижавшись к моему боку, произнесла Оленька. Мне это нравится.
— Фрук? — ткнув носом в бок Викторинии, предложил Тихон. — Фрук‑фрук‑фрук…
— Лучше напасть и разбить яйцо, пока паразиты не подозревают о нашем присутствии, — уперся Улюлюм. — Боитесь? Я сам пойду!
— Подожди. — Я остановил его благородный порыв. — Хорошо. Предположим, ты прорвался к яйцу, разбил его, а дальше?
— А что дальше? Слава, уважение, признательность спасенных людей…
— Я так понимаю, что из яйца должен вылупиться цыпленок, но поскольку это драконье яйцо, то вылупится дракончик. Логично?
— Ну…
— А едва вылупившийся дракончик, пусть он и огромный, как Змей Горыныч в купе с Годзиллой, совершенно беззащитен, как и все новорожденные. А это значит, что некоторое время его нужно будет оберегать от опасностей. Я уж не говорю про то, что надо его кормить, менять подгузники, присыпать тальком попку и… и чего там еще делают с новорожденными драконами?
— Но Великий дракон прилетит уже взрослым, — начал было спорить растерявшийся от обилия доводов Улюлюм. — И все будет хорошо.
— Ага! И всем и вся… Чтобы вернуться из звездных далей — или куда там он улетел? — дракону понадобится время. И боюсь, не день и не два. И все это время нужно заботиться о дракончике. Но даже если из яйца вылупится сам Великий дракон, то, пока он придет в себя после стольких‑то веков сна, пройдет довольно много времени, и его охраной нужно будет кому‑то заниматься.
— Наверняка, — поддержал меня имперский князь.
— Пожалуй, — слезая с коня, сдался ретивый герой.
— Фрук? — продолжая гнуть свою линию, поинтересовался повзрослевший демон с планеты Ваурия.
— Такие дела, — произнес я, ставя точку в споре.

ГЛАВА 30
Цель близка, но недоступна

А было время, когда я крышу Ватикана держал…
Скульптура атланта из музейного запасника

Я построил прибывшую к нам на подмогу дружину и, вспомнив учения и нашего ротного старшину, проорал в подражание ему:
— Здравия желаю, орлы! — Но вместо ожидаемого «ав!.. ав!..», в которое сливается ответное приветствие, молодцы замялись и вразнобой ответили в том плане, что здоровьем не обижены и впредь постараются его не подрывать сверх меры.
— Не посрамим отечества? — поинтересовался я, несколько потеряв нить происходящего.
— Уж мы постараемся, — заверили меня.
— Вот и ладно. — Я пожал плечами. — Значит, действовать будем так…
— Исполним все в точности, как повелите, батюшка сокрушительный воевода!
— Да погодите вы… — Я замахал руками, несколько растерявшись.
«И придумали же — „сокрушительный воевода“. Так и до разрушителя дойдут. А там и в историю с этим прозвищем войду. Иван‑разрушитель. Да… О чем это я? Какая история?! Но ведь сам виноват. Нечего привередничать было: то мне витязь Триединого дракона не по нутру, то Иван‑сокрушитель излишне напыщенно звучит. Вот ребятки и расстарались, придумали прозвище поскромнее, к народу поближе. Ну да уж ладно…»
— Завсегда готовы.
— Ведь я еще не сказал, что делать!
— Ить и не нужно ничего говорить, намекни токмо маленько, а ужо мы расстараемся.
— Хорошо. Намекаю. Будем бить супостата в хвост и в гриву. Но только если сам сунется. А соизволит вести себя тихо, и мы соответственно ответим на мирную инициативу: пройдем тихонько, организуем круговую оборону — но это только ради мира во всем мире, — яйцо расколем, дракончика окружим теплом и лаской и будем дожидаться подхода основных сил.
— Выполним, — пообещали бойцы. — Будем бить так, чтобы хвост к гриве прирастал. Ты главное, батюшка сокрушительный воевода, пальчиком в супостата ткни и скажи, когда начинать эту самую мирную инициативу.
Одного взгляда на их молодые добродушные лица хватит, чтобы понять: если эти сказали, то выполнят. В смысле срастят хвост с гривой.
При первом знакомстве каждый из них представлялся, но я даже не пытался запомнить их имена. Смысл? Я их в лицо не скоро научусь различать, уж больно похожи. Словно братья‑близнецы или генетические дубли — клоны. Но представить себе двадцать одного близнеца я не могу даже теоретически. Люди все же не хомячки. А до клонирования наука в этом мире не скоро дойдет, если извне не будет вмешательства. Ей, науке в смысле, еще самой зародиться нужно. Ибо алхимиков‑самоучек и знахарей‑самородков если и можно отнести к ее предтечам, то очень далеким. И представить два десятка перевертышей сложновато… Так что своей схожестью они обязаны не столько близости генетического кода, сколько искусственному отбору, произведенному ведунами — настоятелями соборов Триединого дракона. Каждый из отобранных в отряд бойцов должен обладать определенными качествами: силой, ловкостью, мастерством владения оружием и сверхчеловеческой выносливостью.
Отсюда и одинаковые поджарые фигуры с широкими плечами (такая мне не снилась и при доступности специальных тренажеров), сильными руками (могу поспорить, они подковы гнут своими руками не хуже, чем я кибернетическим протезом) и крепкими ногами. Остальные индивидуальные черты фигур прекрасно скрываются одинаковыми камуфляжными куртками, штанами из оленьих шкур, высокими сапогами. И лица, как одно заросшие соломенными бородами, постриженными по последней моде. Лоб пересекает кожаная повязка, удерживающая непослушную копну волос в относительном порядке. Лишь глаза разнятся цветом. Единственный, чье имя я запомнил, — Макар. И то это заслуга скорее не его, а его подопечного, которого он повсюду гоняет поперед себя. И не подумайте, кто это теленок. Совсем наоборот, если так можно сказать… Макар в отряде что‑то вроде кинолога, только вместо пса у него медведь. Топтыгой кличут. Две вещи могу про него сказать. Во‑первых, он огромен. Поднявшись на задние лапы, Топтыга преспокойно положит передние мне на плеши, и дышать мне при этом придется ему в пуп. Во‑вторых, Шон совершенно не похож на добродушного Винни‑Пуха. Его отношения с Пятачком закончились бы спустя полчаса в желудке первого. Если бы мне понадобилось зачем‑то угостить Топтыгу сухариком (сама мысль об этом кажется кошмаром), то иначе чем на лопате с двухметровой ручкой я бы его не протягивал. Вон, стоит… скалит пасть. А клыки‑то сантиметров по десять. Таким даже усиленный киберпротез вместо мозговой косточки будет.
— Выдвигаемся!
Мы приблизились к внешней границе гнезда, о запрете на пересечение коей и одновременно о наказании за несоблюдение оного ненавязчиво напоминают человеческие скелеты, прибитые кольями к земле, и железный столбик с предупредительной надписью на неизвестном мне языке. О предупредительном характере пульсирующей желтой надписи я догадался самостоятельно по нарисованному под ней расколотому молнией черепу со светящимися красными глазницами, а компьютер подтвердил мое предположение, озвучив надпись как: «Закрытая зона. Не входи — убьет». Тихон подозрительно обнюхал столбик с предостерегающей надписью и по‑собачьи поднял ногу. Это он у соседской болонки научился.
— Ваур! — сообщил Тихон с чувством исполненного долга и смело перепрыгнул через скелет.
Я не патологоанатом, чтобы по останкам установить причину смерти. Впрочем, скелеты — это скорее по части археологов. Но пробитые черепа и поломанные кости говорят сами за себя. Они взывают к отмщению.
Последовав за Тихоном, я обернулся на столбик, из трещин в котором потянуло дымком. Подсветка глаз и надпись мигнули и погасли.
От границы гнезда до драконьего яйца приблизительно десять километров открытой местности, на которой любой чужак будет виден, словно муха на подвенечном платье. С другой стороны, засада может быть в любом месте. На это времени у паразитов было предостаточно, если только они не побрезговали защитой из‑за излишней уверенности в своих силах
Как оказалось, не побрезговали. Хотя и излишнего усердия не проявили.
Не прошли мы и двухсот метров, как слой щебенки перед нами зашевелился и из него выполз неизвестный науке монстр. Боюсь, что для науки он так и останется неизвестным, поскольку бравые молодцы из группы поддержки, не успел я моргнуть, разделали монстра под орех. Без суеты и спешки, но и не осторожничая чрезмерно. Я успел только рассмотреть трапециевидную голову с мощными челюстями, усаженными острыми металлическими зубьями, и погнутую бензопилу с частично сохранившейся надписью «Друж…»
Улюлюм разочарованно вздохнул — он не успел поучаствовать в схватке. Пока он опускал забрало и менял копье на меч, она закончилась. Теперь поднять забрало его никакая сила не заставит.
Еще сто метров. Зашелестел осыпающийся гравий, и из открывшегося хода один за другим начали выползать похожие на мертвецов уроды. Подувший ветерок донес их запах, и я понял, что ошибся относительно них. Они не похожи на мертвецов, они мертвецы и есть. Только оживленные черной магией некромантов. Не люблю некромантов! И это не только личное…
Улюлюм прокричал вызов и, наставив копье, пришпорил коня. Нанизав первого мертвяка, словно юный натуралист бабочку, наш герой не остановился на достигнутом, а ринулся на следующего. Когда на копье собралась весело дергающаяся компания из трех упырей, его конь протестующее заржал и остановился, отказываясь нести непосильный груз. Вероятный Сокрушитель оглянулся по сторонам и, не найдя более подходящего места, сунул мертвецов под нос Тихону. Последний брезгливо сморщил нос и попятился от сомнительного подарка, косясь на меня жалобным взглядом.
— Куси их, куси! — настойчиво потребовал Улюлюм. Мой демон пискнул и поспешил укрыться за моей не очень широкой спиной.
— Что это с ним? — удивился конкурирующий герой.
— А ты сам стал бы кусать подобное? — поинтересовался я, взмахом волнообразного лезвия очищая улюлюмовское копье от постороннего присутствия.
Вместо ответа Улюлюм отбросил освободившееся от лишнего груза копье и, выхватив меч, бросился за последним уцелевшим упырем, который проявил несвойственную его породе дальновидность и попытался укрыться в темной норе. Но ее достигла лишь его голова, с гулким звоном покатившаяся по металлическим ступеням.
Взбодренные бескровной победой, мы продолжили путь.
С похожим на черепаху танком — а где вы видели черепаху с навесными плитами брони на боках? — даже не пытавшимся произвести выстрел, а всего‑навсего грозно рычашим и кивающим башней, мы возиться не стали. Топтыга походя подцепил его когтями под вислое брюхо и перевернул лапами вверх. Так все‑таки это черепаха, похожая на танк?
Следующие пять километров принесли разочарование рвущемуся в бой Улюлюму и нехорошие предчувствия мне. Отсутствие сопротивления настораживает. Не может быть, чтобы проникнуть в святую святых Великого дракона — а нынче его паразитов — было столь легко. Мы уже сталкивались с ними, и даже поодиночке они были очень опасными противниками. А эти? Создается впечатление, что паразиты просто‑напросто избавляются от мусора в доме. Просто так выбросить вроде как жалко, а так какая‑никакая, даже если действительно никакая, польза.
Быстро разобравшись с парочкой огромных, но совершенно тупых пылесосов, мы немного задержались перед поднявшимся из земли ограждением из натянутой между столбами колючей сетки. И то только потому, что я вполне логично предположил, что по ней пропущен ток высокой частоты. Оказалось, что нет, хотя это и нелогично. Ну что ж, мы просто обрубили проволоку с одного пролета и продолжили путь к яйцу.
Высунувшийся из бутылки джинн подозрительно посмотрел по сторонам и вопросил:
— А где встречающие, цветы, приветственные речи и музыка?
— Организаторы время перепутали, вот накладка и вышла, — ответил я.
— Уволю! — заявил джинн, целиком выбираясь на свободу. Сегодня он одет в белые доспехи позднего Средневековья, маску хоккейного вратаря и остроносые тапочки.
Остаток пути мы преодолели спокойно, словно на вечерней прогулке. Ни тебе препятствий, ни попыток сопротивления… Полное равнодушие.
Подойдя к яйцу, мы дружно запрокинули головы, восхищенные его грандиозностью.
— Кто‑то неслабо напрягся, чтобы снести это, — заметил джинн. Он начал стремительно увеличиваться в размерах, пока не стал вровень с яйцом, а затем осмотрел его со всех сторон и, вернувшись к нормальным габаритам, сообщил: — Поверхность целая. Попыток вскрыть не видно. Если кто‑то и пытался его расколоть, то ничего у него не вышло.
— У меня выйдет, — заявил Улюлюм, спрыгнув с коня. Он приторочил к седлу копье, а сам, поплевав на руки, отправился покорять окружающий яйцо бурелом, служащий одновременно для придания устойчивости и для зашиты от земной сырости, которая, как известно, без регулярного использования «Блендамеда» размягчает скорлупу яйца. Мы на всякий случай немного отошли и выжидательно замерли.
Бом! Добравшийся до яйца Улюлюм обрушил на скорлупу меч.
Все замерли, чувствуя величие момента.
Ничего не изменилось. Скорлупа не треснула, изнутри на стук никто не реагирует. Бум! — повторяет попытку Улюлюм. На этот раз он взял меч двумя руками и ударил из‑за головы.
— Ну…
Безрезультатно. Бум! Бум!
— С этим понятно, — оборачиваясь к строению, произнес я. — Давайте обследуем здание, перекусим, а потом займемся поисками подходов к яйцу.
— А он? — спросила Агата, кивнув на Улюлюма, обрушивающего удар за ударом на незыблемую, как скала, скорлупу яйца.
— Пускай его… Просто будем держать в поле зрения.
— Правильно, — поддержал меня джинн. — Чем бы герой ни тешился, лишь бы мечом в зубах не колупался.
Относительно строения мои предположения оправдались. В квадратной пятиэтажке расположены административные помещения, в башнях — жилой сектор, нынче совершенно пустой. А длинная пристройка оказалась совершенно пустым ангаром с расчерченными под парковку летательных аппаратов площадками.
Оставив группу из десяти бойцов присматривать за пытающимся прорубиться к славе Улюлюмом, я назначил остальных ответственными за своевременное приготовление пищи. А сам в сопровождении валькирий, Тихона, джинна и Викторинии с неотлучно следующим за ней императорским князем отправился изучать административную часть строения. Может, найду бумаги, которые прольют свет на происходящее вокруг.
Бегло осмотрев помещения первого этажа, мы не обнаружили ничего интересного, если не считать надписи на стене туалета, показавшей: кто бы ее ни сделал — он близок нам. Всей глубины мысли я не понял, а компьютер отказался пояснять, сославшись на отсутствие в базе данных информации про древних и про их психологию, но что‑то в этой надписи есть. На стене начертано: «Весь мир — огромная тюрьма. Лишь здесь свобода! Выбор за тобой».
— Какой выбор? — поинтересовалась Оленька, зачарованно рассматривая корявые буквы.
— Не знаю.
— Это написали паразиты?
— Кто его теперь знает…
— Но не Великий дракон?
— Вот он уж точно в этом не участвовал… Ладно. Пошли, осмотрим второй этаж.
— Пошли.
Потратив некоторое время на изучение непонятной конструкции, в которой я усмотрел аналог лифта, я попробовал заставить его функционировать, но безуспешно. Не уверен, что, распахни лифт приветственно двери и замурлычь ласково сервомоторами, я решился бы им воспользоваться, но попытаться определить его работоспособность стоило. Поочередно нажав на все кнопочки, переставив все рычажки из одного положения в другое, я разочарованно вздохнул:
— Не работает.
— Без молотка и пол‑литра не починить, — поддакнул джинн. И, просунув голову в дверной стык, так же разочарованно вздохнул.
— Что там? — заинтересовались мы.
— Бу… бу… бу…
— Что‑что?
— Ничего не видно, — сообщил разумный сгусток дыма, вытянув голову из лифта. — Освещение не работает.
— Ладно. Облегчения труда героев не предвидится, потопали ножками.
— А это поможет? — удивился князь Торригон. — Если мы ногами потопаем?
— Конечно, — уверил его джинн. — Это стимулирует приток крови к коре головного мозга и как следствие усиливает мозговую деятельность.
Имперский князь с сомнением посмотрел на ультрамаринового рыцаря в белых доспехах и мягких тапочках, словно сомневаясь, что будет лучше: попрыгать или ударить мечом. Здравый смысл победил, и он молча последовал за мной, громыхая железными пятками по ступеням.
Выглянув в окно на лестничной площадке, я удостоверился в том, что все заняты своими делами: Улюлюм — попытками прорубиться сквозь скорлупу, остальные — его охраной и готовкой пищи.
— Что это?
— Это монитор, — посмотрев в направлении, указанном Ольгой, пояснил я. И замер, словно громом пораженный идеей.
Шедшая за мной по пятам Викториния остановиться не успела.
— А‑а‑а… — Раскинув руки, я пролетел метра два, отделявшие меня от закрытой двери, и вместе с последней рухнул на стеллажи, заставленные металлическими коробками.
Терзаемая муками раскаяния за свою нерасторопность, кобылица единорога поспешила мне на помощь. Она ухватилась зубами за мою пятку и выдернула меня из‑под завала.
— Спасибо! — поблагодарил я ее.
— Пр‑р‑р… — ответила она. Что должно было означать приблизительно следующее: не стоит благодарности.
— А ты чего замер, словно призрак тещи увидел? — поинтересовался джинн, прервав визуальное изучение металлических коробок.
— И совсем я ему не тесся — обиженно заявил призрак в звериных шкурах, выбираясь из‑под стола, под которым прятался от наших глаз.
— Он неопасный, — успокоил я напрягшегося Торригона.
— Это посему я неопасный? — прошепелявил призрак. — Я узась какой опасный… Месь велни.
— Дался тебе этот меч. Ты ведь к нему прикоснуться даже не можешь.
— Такое накасание за доблоту мою и ласку. — Он пустил слезу, размазывая ее по щекам замусоленным топорищем.
— Ласковый ты наш, — скривился я. — А кто меня убить пытался?
— Так не со сла се… Только лати тела.
— Какого тела? — не поняла Агата.
— Та не тела, а т‑тела.
— Дела, что ли? — сообразил я.
— Ну плавильно. Лати тела. Сесяс я вам лассказу свою истолию.
— Только не это, — взмолился я. — Сперва к логопеду, а потом история твоей жизни.
— К‑кута? — заикаясь, прошамкал беззубый призрак.
— Эй, джинн!
— А что, как только, так сразу джинн? — тотчас полез в бутылку ее вечный раб. — Я крайний, да?!
— А кто еще справится с таким сложным заданием? — как мне казалось, тонко польстил я ультрамариновому духу.
Джинн снял с головы вратарский шлем и, засунув его в карман, буркнул:
— Стоматолог.
Агата с Оленькой дружно покраснели. «И чего такого он сказал?» — удивился я. Но вслух воскликнул:
— Вот тебе и карты в руки.
Джинн вздохнул, засунул пальцы за нарукавник и извлек оттуда трефового туза.
— Еще, — попросил я.
Он не стал спорить и достал восьмерку.
— Теперь себе, — потребовал я.
Присутствующие, затаив дыхание, наблюдали за развивающимся на их глазах действом.
— Семерка, — сообщил джинн, продемонстрировав соответствующую карту бубновой масти.
— Мало, — произнес я.
— Знаю. — И он вытянул даму пик. За ней последовали два короля.
— Тяни, — подбодрил его я.
— Валет либо дама, — пробормотал джинн, засовывая в нарукавник пальцы.
— Только не мухлевать, — предупредил я его.
— Я философ, — гордо ответил джинн, доставая червовую даму, — а не шулер.
— А почему это у вашей дамы паранджа на лице? — подозрительно спросил я, не найдя, к чему еще придраться.
— По религиозным соображениям, — ответил джинн. Но проделал это как‑то очень поспешно и нервно. Он все же действительно не шулер.
— Эй, Гульчитай, — постучав пальцем по ламинированной поверхности, улыбнулся я. — Покажи личико.
Червовая дама стрельнула глазками и отрицательно покачала головой.
— Она не хочет, — озвучил ее жест джинн.
— Так сделай, чтобы захотела.
— Я что, извращенец?! — набычился ультрамариновый раб сосуда.
— Руки по швам!!!
От моего крика все присутствующие вытянулись во фрунт. Один джинн растерянно заморгал. Что с него возьмешь? Философ…
— А чего это у твоей дамы морда бородатая? — вкрадчиво поинтересовался я. — Перебор у тебя, братец… Так что смени доспехи на медицинский халат, и вперед.
Джинн поник головой, но крыть было нечем. Разве что матом, но он ведь философ. Поэтому, сменив одеяние, дух повернулся к несчастному беззубому призраку и с самой зверской миной на обычно добродушном лице продемонстрировал бормашину.
Призрак умудрился позеленеть даже сквозь слой покрывавшей его лицо грязи и попытался убежать.
Я проворно ткнул мечом в пол и подставил обретшему материальность призраку подножку. Угрызений совести при этом я не испытал. Во‑первых, это для его же блага, поскольку все проблемы из‑за непонимания между людьми. И во‑вторых, эта беззубая скотина пыталась убить меня. И не раз…
Подняться он уже не успел — налетевший словно вихрь джинн по всем правилам первобытной анестезиологии произвел обезболивание посредством опускания на макушку пациента обитого кожей деревянного молотка, и принялся за работу.
— Давайте исследуем следующий этаж, — предложил я.
— Но мы здесь еще не все осмотрели, — заметил имперский князь Торригон Багрон.
— Успеем.
— Но…
— Ты хочешь оказаться рядом с призраком, когда действие анестезии закончится? — напрямую спросил я.
— Он же призрак, — пожал плечами князь. — Даже покусать не сможет.
— А крик?
— Ладно. Чего ждать? Пошли смотреть выше. — Бросив дежурный взгляд на неустанно трудящегося Улюлюма, я вспомнил, что заставило меня столь резко и необдуманно остановиться. Компьютеры. Если я смогу подключиться к ним, то…
Но искусственный интеллект со свойственной ему безжалостной прямолинейностью разбил мои надежды в пух и прах. Дескать, здешняя система совершенно автономна и подключиться к ней возможно лишь через специальный порт, которым костюм не оснащен.
— А еще в хакеров играешь, — укорил его я.
— А мы орден самодостаточных хакеров, — прозвучало в ответ.
Моя челюсть отвисла: «Куда мир катится?» И как отвисла, так и не успела вернуться на место, вторично опустившись с половины пути наверх от представшего пред моими глазами зрелища.
Весь третий этаж представлял собой одно просторное помещение, по спирали заставленное вертикальными камерами глубокой заморозки. Их здесь было больше сотни — стеклянных цилиндрических труб метрового диаметра, выходивших из прямоугольных оснований, начиненных электроникой и источниками бесперебойного питания и заканчивавшихся полукруглыми крышками. И среди них, насколько я мог видеть, не было ни одного пустого. Все были заполнены бледно‑розовым гелем, сквозь который виднелись замершие в самых нелепых позах люди.
— Они мертвы? — поинтересовалась Оленька.
— А не нападут? — добавила Агата.
— Не нападут, — успокоил я их. Кто бы меня успокоил… А причин для беспокойства предостаточно. Откуда на этой забытой богом и Великим драконом планете корабельные камеры длительной заморозки, произведенные на Земле? Кто заморожен в них? И главное: кто их заморозил? Причем судя по состоянию «отморозков», их заморозили против их воли и без соблюдения элементарных правил замораживания.
Задумчиво прохаживаясь вдоль камер, я заглядываю в перекошенные лица, пытаясь проникнуть в окружающую их присутствие здесь тайну.
На очередном лице мой взгляд невольно задерживается. Оно кажется знакомым!
Узнавание обрушивается на меня, словно молот Тора на ползущего по стене таракана. С губ моих срывается жалобный писк, в котором почти невозможно узнать истерический вопль:
— А‑а‑а!!!

ГЛАВА 31
За стеклом

Сила мага не в том, что он умеет, а в том, как организована его рекламная кампания.
Джузеппе Бальзамо. Граф Калиостро

— Ты уверен? — наверное, в сотый раз спросила Оленька. — Может, они просто похожи?
— Уверен.
— Повнимательнее присмотрись — может, с перепуга показалось.
— Уже смотрел. Ничего не показалось. Это моя тетушка.
— А ты все же еще раз посмотри.
— Да я уже раз десять смотрел!
— Тебе трудно?
— Нет. Просто каждый раз мороз до костей пробирает.
— Соберись, с духом и посмотри.
Не имея ни сил, ни желания спорить с рыжеволосой валькирией, я послушно встал, подошел к камере глубокой заморозки и поднял глаза.
— А‑а‑а!
— Ты чего кричишь, неужели так страшно?
— Страшно, — признался я.
Уняв дрожь, я отвернулся от перекошенного лица, невидяще смотревшего на меня сквозь слой розоватого геля.
— А‑а‑а!!!
— Ой! — От неожиданности Оленька выхватила мечи. — А теперь почему орешь? Еще страшнее стало?
— Я не кричал…
— А кто?
— А‑а‑а!!! — донеслось снизу.
Мы рванулись к выходу, но не успели сделать и двух шагов, как из пола высунулась голова призрака. Следом за ней оттуда же высунулась длинная рука ультрамаринового цвета и ухватила призрака за волосы. Исторгнув очередной вопль, голова исчезла, подбадриваемая рывком за сальные волосы и добродушным приговариванием джинна:
— Ну куда ты бежишь, неразумный… Сейчас доктор тебя по головке погладит… Конечно, молоточком. Чем же еще? Вай! Да не дергайся ты так! Куда?! Стоять! Ай! У‑у‑у… Идиот! Из‑за тебя я себя по пальцу ударил. На тебе! На тебе! На… Успокоился? Ты хоть дышишь? Вроде сопишь. Ну и ладненько. Продолжим.
Успокоившись, мы решили выйти на улицу, поделиться добытыми во время осмотра скудными сведениями и перекусить. Может, Улюлюм хоть на полчаса даст отдых себе и нашим ушам, на которые монотонный грохот производит не самое приятное действие. Вот подкрепится, тогда и возьмется с новыми силами за свершение трудового подвига. Оставив джинна осваивать новую для него специальность призрачного дантиста, мы вышли на площадь и первым делом поинтересовались у суетящихся у костра бойцов, готов ли обед. Оказалось, что нет, поскольку уже время ужина, который будет готов через полчаса. Посоветовавшись со своим желудком, я пришел к выводу, что существенной разницы, что поглощать: обед или ужин, для нас нет. Тем более что поджариваемое на вертеле мясо очень аппетитно пахло и потрескивало горячим жиром. Как бы вся окрестная нечисть не пожаловала к нам в гости выяснять: что это тут так вкусно пахнет? Да и квартиранты могут вернуться: «Кто‑кто съел мой пончик? Кто‑кто сходил в мой горшок?» Они ведь паразиты, не к трапезе будет сказано.
Коротая время до ужина, мы присоединились к скучавшим у подножия яйца ратоборцам и, задрав головы, поинтересовались у Улюлюма, нет ли успехов.
— Помаленьку, — вытерев вспотевший лоб, ответил он.
— Так, может, передохнешь? Там ужин зреет… Спускайся!
— Если ужин, — пробормотал рыцарь, засовывая меч в ножны и проворно спускаясь вниз, — можно прерваться.
— Трещина уже большая? — поинтересовался я, едва он ступил на землю.
— А что? — насторожился Улюлюм. — На готовое хочешь прийти?
— Нет. Только чем мечом стучать, можно колышков из веток нарубить да, молотком в трещину вгоняя, расклинить. Все быстрее будет. А то и в ангаре поискать. Должно же там зубило быть?
— Сам справлюсь, — отмахнулся Улюлюм. — Без ненужных советов всяких выскочек и самозванцев.
— Как знаешь. — Чувствуя себя обиженным, я отвернулся.
— Помолчал бы уж! — прикрикнула на него Агата.
— Прошу к костру, отужинаем, — позвал Макар. Это тот соборовец, который медведя везде с собой водит.
Получив свою пресную лепешку с солидным ломтем мяса, я присел на подтащенное к костру бревно и с аппетитом вонзил зубы в обжигающе горячую мякоть.
На некоторое время все звуки в окрестностях потонули в дружном чавканье.
Запивая снедь травяным чаем из пущенной по кругу фляги, я с удивлением отметил, что чувствую себя на своем месте, а не просто залетным иномирянином на чужом празднике жизни, который здесь лишь случайно, до первой оказии.
Первым поднялся Улюлюм. Прихватив с собой мяса, он почти бегом бросился к яйцу. Долбить… долбить… и еще раз долбить! Если в окрестностях водятся дятлы, то они либо удавятся от зависти, либо, отстаивая честь красноголового племени, начнут дружно дырявить железобетонные столбы электропередач. А если таковых не отыщут, то, боюсь даже предположить, на какие отчаянные шаги их толкнет заразительный пример рыцаря.
— А вы, батюшка сокрушительный воевода, когда намереваетесь приступить к выполнению героической миссии? — поинтересовался один из бойцов.
Я пожал плечами:
— Может быть, завтра. Сперва надобно осмотреться, изучить окрестности и разобраться с паразитами.
— Так их же нет.
— Вот именно — нет. А должны быть.
— А где они тогда?
— Может, разбежались в ужасе от наших решительных лиц…
— Ну, так сильно напугать их своим лицом лишь вы, батюшка сокрушительный воевода, могли, — тонко польстил один из бородачей.
Я растерянно заморгал глазами, силясь понять — это он так пошутил или на полном серьезе считает, что я своей давно не бритой мордой с фиолетовыми следами недавней потасовки с головометателями способен внушить ужас.
Так и не придя к определенному выводу, я встал, все же взяв на заметку необходимость побриться.
На втором этаже, куда я поднялся, беззубого призрака и джинна не было. Ну, с первым‑то все понятно. Если он вырвался из рук ультрамаринового стоматолога, то бежал куда глаза глядят, и бежать будет, покуда в изнеможении не свалится. А вот где джинн? Я не видел, чтобы он возвращался в свой кувшин. На всякий случай достав последний из кармана пиджака, который благодаря обилию выпавших на его долю испытаний превратился в безрукавку, я перевернул его вверх дном и потряс. На пол ничего не упало.
— Здесь его нет. Тихон, ищи!
— Ваур? — прищурил правый глаз мой демон. Поняв, что искать что‑либо, кроме путей к сердцу Викторинии, Тихон не намерен, я махнул на эту затею рукой. Вернется, никуда он от кувшина не денется.
— Куда теперь? — спросил имперский князь.
— Нам выше.
Преодолев еще один лестничный пролет, я с тяжелым сердцем остановился перед мерцающими камерами глубокой заморозки.
Присутствие в одной из них моей родной тетки совершенно не укладывается в голове. Как? Откуда? Ничего не понимаю. И даже не могу предложить сколь‑нибудь вероятной версии.
— Расскажи мне все, — присаживаясь на корточки рядом со мной, попросила Оленька.
— Давай, поделись, — поддержала ее Агата. Викториния потерлась рогом о мое плечо и влажно фыркнула в ухо.
— Ладно. Про детские годы расскажу в другой раз, если будут желающие, а относящиеся к моему появлению на Яичнице события начались приблизительно год назад. Они‑то, может, зрели уже давно, но первый звоночек прозвенел в моем мозгу приблизительно в то время. Это я сейчас, вспоминая, понимаю, что приход тетушки с предложением передать ей за щедрое вознаграждение должность наследного Хранителя портала был предвестником дальнейших событий. А тогда просто неприятно удивился и постарался забыть. Наверное, зря. Или, может, нет? Это позволило еще полгода оставаться в счастливом неведении. Затем случилось первое покушение. Нанятые ею бандиты подбросили в двигатель моего автомобиля гремлина. Это такие существа, которые обожают ломать механизмы. Какие‑то умники утверждают, что их вывел неизвестный алхимик‑луддит во время бунта против машин. Но мне в это верится с трудом. Уж очень они живучие для искусственной жизни… Так вот. Этот гремлин чего‑то испортил в машине, и на одном из поворотов она перестала слушаться руля и вылетела с дороги. На мое счастье, случилось это на берегу реки, куда я отправился на выходные, так что машина свалилась в воду, а не столкнулась со встречной.
— А этого… гремлина, поймали? — поинтересовался имперский князь.
— Машина же в воду попала. А в воде они гибнут очень быстро, растворяясь бесследно. Это уже после повторного покушения, когда стало понятно, что дело не в случайности, а кто‑то сознательно ведет охоту на меня, я потребовал провести полное обследование машины. Вот тогда‑то по некоторым косвенным свидетельствам эксперты установили злой умысел… Второе покушение носило несколько иной характер. Спустя месяц после аварии на меня напало ожившее чучело саблезубого зайца с какой‑то богом забытой планеты, выставленное для красоты на верхней лестничной площадке дома, в котором я проживаю. На этот раз меня спасло банальное везение. В момент его прыжка я успел закрыть горло рукой. Пасть саблезубого зайца захлопнулась словно капкан, дробя кости и разрывая мышцы. Не соображая от боли, что делаю, я взмахнул рукой, пытаясь стряхнуть его. И мне это удалось. Саблезубые зайцы небольшие, а чучело и того меньше, поэтому от моего движения его отбросило в окно, выбив которое, он вылетел на улицу и закончил полет на кованых пиках оградки. Только с собой он прихватил кисть моей правой руки.
— Новая отросла? — недоверчиво спросил Торригон.
— Протез вживили. Но это не так важно. Главное, что в больницу, якобы проведать, наведалась тетушка, которая повторила предложение передать ей права на портал. Я отказался. Тогда она заявила, что в таком случае вынуждена будет решить это разногласие другими методами.
— Какими?
— Хранитель портала — это наследственная должность, и в случае моей смерти она автоматически переходит к ближайшему родственнику, коим и является тетушка. Тогда‑то она и сообщила, что и не надеялась на мое благоразумие и поэтому уже пыталась самостоятельно решить проблему моего существования, оживив саблезубого зайца, но теперь для гарантии результата пустит по моему следу тройку перевертышей.
— Это тех, у которых черные кристаллы внутри и которые превращаются в «улюлюмов»?
— Они самые. Только облик они могут принять чей угодно.
— А дальше?
— Дальше? Дальше я собрал все свои деньги и пошел нанимать джинна.
— Зачем?
— Они лучшие в мире убийцы, — пояснил я.
— Что‑то не верится.
— Просто мне бракованный экземпляр попался. Пацифист доморощенный! И он вместо убийства тетки перебросил меня сюда, куда перевертыши не должны были добраться.
— Ты жалеешь? — тихо спросила Оленька.
— О чем?
— Что он не смог убить и ты попал сюда.
— Сперва очень злился, — признался я. — Но теперь… — Следующего вопроса она не задала. Я сам его себе задал:
«Собираюсь ли я вернуться в свой мир?» Но так и не найдя на него ответа, пообещал себе подумать над ним позже, когда придет время. Наверное, поэтому Оленька его и не задала.
— Теперь‑то она тебе не страшна, — произнес князь Торригон, кивнув в сторону замороженной тетушки.
— Не страшна. Хотя как взгляну, так и вздрогну… Но как она здесь оказалась?
— Да не все ли равно?
— Такие вещи не случаются сами по себе, кто‑то за этим стоит. И меня интересует: кто? И чего он добивается?
— Жаль, у нее спросить нельзя, — вздохнула Оленька, сверкая своими зелеными глазищами. — Мне бы она все рассказала. И за все заплатила.
— Можно, — криво ухмыльнувшись, заявил я.
— А как?
— Можно разморозить и спросить. Но боязно…
— Пускай только в твою сторону криво глянет, — положив руку на рукоять меча, тряхнула золотой гривой моя валькирия.
— И то дело, — поддержал ее имперский князь. — Расспросим ее, дабы ты успокоился и приступил к выполнению своего предназначения. А то от грохота Улюлюма у меня голова болеть начала.
— Дело в том, что она некромант. И очень сильный, если смогла оживить не просто труп, а чучело давно погибшего существа.
— Здесь чучел нет.
— Зато есть вещи пострашнее… Да и некромант не только оживлять умеет, но и многое другое. Кстати, совсем запамятовал. На Яичнице магия действует неправильно, так что не возьмусь предположить, чего она может наколдовать.
— А как колдуют? — заинтересовалась Агата.
— По‑разному. Читая заклинания, жестикулируя руками, используя магические средства, да мало ли…
— Но на все это нужно время и специальные движения? — уточнила голубоглазая валькирия. — Незаметно колдовать можно или нет?
— Если внимательно смотреть, то заметишь.
— А помешать можно?
— Можно, — поняв, к чему она клонит, подтвердил я. — Кулаком по голове — и все колдовство из мозгов повыскакивает.
— Это я могу организовать, ты только моргни, — потирая руки, заявил имперский князь. — Пошли спрашивать.
Я остановил его:
— Не так быстро. Размораживание займет несколько часов. Я сейчас активирую будильник, а завтра сможем пообщаться.
Подняв защитную панель с пульта управления, я нажал зеленую кнопку и услышал, как заурчали компрессоры, нагнетая в гель кислород.
Пока мы разговаривали, на улице сильно потемнело, и основным освещением третьего этажа стало довольно яркое свечение геля в камерах глубокой заморозки.
— Ночевать будем здесь, — решил я. — Зовите остальных, пускай поднимаются. И не забудьте на всякий случай дверь забаррикадировать. А я пойду джинна поищу.
Спустившись на второй этаж, я позвал его.
Мне ответило пьяное эхо.
Пожав плечами, я повторил призыв:
— Джинн, ты где?!
Эхо прыснуло и ответило: «Е‑э‑э!»
Определив его местонахождение, я отыскал нужную дверь и решительно распахнул ее, готовясь учинить разгон, но так и замер на пороге с открытым для окрика ртом.
Эта комната, вероятно, служила местом отдыха для свободных от трудов праведных работников и поэтому была обустроена согласно их взглядам на активный досуг. Круглый стол с пыльной икебаной в центре, а вокруг широкие кожаные кресла с высокими спинками и широкими подлокотниками. На стенах несколько картин, но что на них изображено, не разберешь — то ли в этом виновата опустившаяся на мир темнота, то ли просто художники творили в стиле полного абстракционизма. Утопая по уши в креслах, стоящих одно против другого, сидят два призрака. Никакие. Совершенно.
— Что вы тут делаете? — строго спросил я.
— Обся‑аемса, — в один голос ответили они.
— Джинн, я ведь просил исправить его дефект речи, а не самому подстраиваться под его ненавязчивую картавость.
— Исправил. Смотри.
Достав из кармана подкову, джинн бросил ее в направлении беззубого призрака. Извиняюсь, бывшего беззубого призрака. Который стал очень даже зубастым, если судить по тому, с какой легкостью его щелкнувшие челюсти перекусили подкову.
— Сила, — заявил джинн. Я не стал спорить.
— Теперь бы мне еще меч, — мечтательно протянул призрак.
Положив на стол две половинки подковы, он подмигнул джинну. Тот протянул ему почти пустую трехлитровую банку и открыл крышку. Потянуло стойким запахом сивушных масел. Призрак прижался к банке головой и шумно втянул в себя воздух.
— Эх… Хороша!
— Ты это, прису… присе… саживайся, — предложил джинн. — Выпей с нами.
— Где вы эту гадость взяли?
— Гадость?! — От возмущения джинн покраснел, а призрак провалился в кресло. Одни ноги остались наружу торчать. — Ты воще… меня ув… жаешь? Пей!
Из безразмерного кармана появилась пиала, в которую джинн от души плеснул спирта.
— Вы что же, не закусываете? — поинтересовался я.
— Нет. Мы же эти… иксекулы. — Высунув лицо из кресла, призрак ухватил со стола половинку подковы и понюхал ее. — Мы степным воздухом зана… нехи… нюхиваем.
— Сейчас организуем, — заверил меня джинн. — Я здесь только что такую закусь потрясающую видел!
Шатаясь из стороны в сторону, он подошел к какому‑то стеклянному шкафу и, распахнув дверцы, забрался в него по пояс.
Я, держа в руке пиалу с резко пахнущей жидкостью, с опасением ожидал результата его поисков.
— Яичко, — продемонстрировав названный предмет, размерами не уступавший страусиному, джинн вернулся в свое кресло, удерживая одной рукой яйцо и бутыль со спиртом, а второй пытаясь нашарить что‑то в кармане своих шаровар. — Вот и соль. Сейчас оформим как в лучших кишлаках Азии.
— Пускай мне меч отдаст, — потребовал призрак, пытаясь выбраться из кресла.
Поставив солонку на стол, джинн осмотрелся по сторонам и, не найдя более подходящей поверхности, стукнул тупым концом яйца меня по лбу. Скорлупа треснула и посыпалась на пол небольшими кусками.
— Оп! — растерянно произнес джинн, рассматривая вылупившееся из яйца чудо — белого дракончика величиной не больше крупного воробья, с шишковатой квадратной головой, широкими полупрозрачными крыльями и двумя парами лап.
Новоявленное чудо, быстро‑быстро махая крыльями, внимательно посмотрело на меня, затем обратило взор на ошеломленного джинна и, пискнув, попыталось сесть к нему на плечо. Напрасно. Дымная плоть расступилась, и дракончик едва не упал, завалившись на бок. Я успел подхватить его и поднести поближе к глазам, чтобы рассмотреть того, кого, согласно современной науке, не существует.
Пока я рассматривал дракончика, меня не покидало ощущение, что он в ответ изучает меня. Если так, то к какому мнению он пришел?
Осторожно погладив его по спинке между крыльями, я услышал, как он мурлычет, словно котенок.
— Ладно, пьянь. Вы как хотите, а я иду наверх.
— Зачем? — поинтересовался джинн.
— Спать.
— Я с тобой. Только допьем, чтобы на слезы не оставлять.
— Хватит. Полезай в кувшин.
— Хватит так хватит, — философски сказал джинн, солдатиком ныряя в сосуд. Раза с пятого ему это удалось.
— За меня не волнуйся, — напомнил о себе призрак. — Я тут подремлю.
— Спокойной ночи! — пожелал я. И, неся дракончика на руке, поднялся на третий этаж.
Дракончика встретили с восторгом, словно предвестника удачи, ждущей наше начинание. Лишь Улюлюм презрительно скривился и обронил:
— Бесполезный. Мелкий и пузатый.
Я с ним не стал спорить, тем более что Оленьке он понравился, и она решила незамедлительно накормить его, для чего провела ревизию съестных припасов и отрезала кусочек сырого мяса.
Дракончик внимательно посмотрел на угощение, понюхал его и проворно слопал, откусывая от удерживаемого в передних лапах куска.
— Если он уже ест мясо, то проблем с его кормлением не будет, — заявил я. — Кушай, малыш, кушай… Только в Идай не летай, там тебя пустым рисом пичкать будут.
Сняв пиджак, я сложил его вдвое и положил на него насытившегося дракончика. Надеюсь, ему не станет плохо от исходящего из кувшина спиртного духа.
Ночь под бочком у Оленьки прошла спокойно и весьма приятно, хотя обилие похрапывающих, а то и храпящих вовсю бойцов этому не очень способствовало.
Сегодняшней ночью мне не пришлось нести дежурство, — этим и без меня было кому заниматься, — поэтому я проснулся с первыми лучами солнца от нежного поцелуя в ухо. Оно и понятно, о небритую щеку уколоться можно.
Улюлюм тоже проснулся, быстро вскочил и, вооружившись куском холодного жаркого, умчался портить слух заключенному в яйце дракону.
— Что тебя тревожит? — спросил я Ольгу, пощекотав ей под коленкой.
— Да так, — пожала она плечами. — Мне, наверное, просто показалось.
— Что?
— Ночью я просыпалась и некоторое время не могла заснуть. Люди изредка отлучались по нужде, но один раз мне показалось, что уходил один, в вернулось два человека. Один за другим.
— Странно… Может, ты просто не заметила, как он отлучался?
— Не знаю.
Возможно, я и придал бы ее словам больше значения, но в этот момент пискнул таймер камеры глубокой заморозки, оповестив об окончании размораживания. Окликнув имперского князя, я поспешил к ней.
Гель в камере сменился прозрачной водой и теперь стоило поспешить, если мы не хотели, чтобы моя тетушка захлебнулась. Если честно, то я этого хотел. Но еще сильнее я хотел разобраться, что здесь, черт побери, происходит.
Уже и глаза закрылись. Значит, размораживание окончено.
Повторным нажатием зеленой кнопки я включил откачку воды. По мере ее понижения тело безвольной куклой сползло на дно камеры.
Как только откачка закончилась, утопленная кнопка, подсвеченная изнутри красными вспышками, вернулась в первоначальное положение, став зеленой. Я повторно нажал на нее.
Стеклянный цилиндр медленно пополз вниз, пока не замер на метровой высоте.
— Помоги ее достать, — попросил я Торригона. Перегнувшись через стеклянный бортик, мы общими усилиями вытащили из камеры безвольное тело и опустили его на пол.
— Она оживает. — Заметив движение пальцев, имперский князь присел у теткиной головы, с сомнением теребя железную перчатку. Видимо, пытался сообразить, следует ли ее снять или же можно оставить. Вроде бы дама, но, с другой стороны, и некромант тоже…
Изо рта Акулины Степановны вырвалась струя воды, она закашлялась и попыталась подняться на ноги. Торригон поддержал ее под локоть и помог встать. Избавившись от воды, тетушка жадно вдохнула и открыла глаза.
— Ванечка! — И она повисла на моей шее, покрывая лицо мокрыми поцелуями.
Я вырвался и испуганно попятился. Князь Торригон поднял кулак, решив не снимать перчатку.
— Что такое, Ванюша? У меня помада размазалась? — Зацепившись пяткой за оставленный кем‑то из бойцов вещмешок, я начал падать, заваливаясь на спину.
Но за миг то того, как мой затылок соприкоснулся с твердой поверхностью пола, княжеский кулак опустился с глухим стуком, а мигом после, эхом вторя шуму моего падения, рядом растянулось еще одно тело.

ГЛАВА 32
Кто‑кто в яичке живет?

В комнате двое, одна из них мышь. Кто пищит?
Ответ: женщина на стуле.

— X… х… х… — я пытаюсь высказаться, но мне настойчиво мешают.
Нет. Ужасно приятно, конечно, когда все вокруг тебя хлопочут, переживают… Но как только они начинают поочередно ставить эксперименты (в меру своей безразмерной фантазии) по оказанию мне первой помощи, тотчас возникает вопрос: что я им плохого сделал? Оленька не нашла ничего лучшего, как несколько раз влепить мне по лицу. Как человек разумный, я понимаю, что это пощечины, долженствующие привести меня в сознание, но… Зачем же бить так сильно? Я же не рыцарь, у меня мозги к встряскам не приучены. Пока помутневшее сознание пыталось справиться с последствиями пощечин, подоспела Агата и с чистой совестью попыталась утопить меня, вылив на лицо целый бурдюк воды. Отплевываясь, я попытался приподняться. Но тут подоспел князь Торригон, который оттеснил лизнувшего меня в нос Тихона и, уратити…, принялся резкими движениями взбалтывать воду, которая успела набраться в нос и уши.
— X… х… х… — Если выдержат позвонки и голова не отвалится, то еще не один день она будет непроизвольно дергаться, словно у китайского болванчика. — X… хватит!
— Живой! — Обрадовался Торригон, прижимая меня к своей груди. Наверное, хотел исправить это досадное недоразумение.
Выдержав шквал радостных объятий, заставивших меня задуматься над выражением «тварь бесхребетная», я первым делом поинтересовался:
— Где она?
— Висит, — успокоила меня Оленька.
— Как? — растерялся я.
— Нормально, — заверила она. — На веревке.
— Но…
— Не волнуйся, теперь она колдовать не сможет. Можешь сам проверить.
Поднявшись с помощью рыжеволосой валькирии, я проследовал в указанном ею направлении. Не то чтобы меня терзали сомнения относительно способности повешенной колдовать, но… удостовериться в этом лично, дабы избежать ночных кошмаров в будущем, не помешает.
Вздох облегчения невольно сорвался с моих губ.
Представшая взору картина не оставляла сомнений в правдивости заявления валькирии. Тетушка Акулина Степановна действительно висит и колдовать не сможет при всем желании. Тот, кто подвешивал ее к потолку вместо люстры, побеспокоился об этом. Единственно доступное в ее положении действие, не считая самого висения, — это дыхание, и то не полной грудью и только через нос. Раньше я как‑то не имел случая воочию полюбоваться на знаменитых египетских «тутанхамонов» и «рамсесов», вернее, на их мумии, ну а теперь, после того что я увидел, уж и смысла в этом нет. Не знаю, сколько времени мои друзья потратили на пеленание тетушки, но без ножа я бы и за день не распутал то, что они намотали. Это лишь первоначально на ум пришло сравнение с мумией — тому виной, скорее всего, белизна использованного для связывания материала. При более внимательном рассмотрении становится очевидным сходство с куколкой бабочки, которое усиливается подвешенным состоянием упакованной тетушки. Мумий предпочитали не подвешивать за шкирку, а аккуратно укладывать в саркофаги.
— Видишь, — положив руку мне на плечо, произнесла Оленька, — теперь она не сможет причинить тебе зла. А то лезет целоваться… ведьма!
— А не задохнется? — обеспокоился я.
— С чего бы? — удивился князь Торригон. — Веревку мы поверх первого слоя бинтов под мышками пропустили.
— Давайте снимем. А то у меня в голове вопросов, словно в парламенте перед выборами президента, и все сводятся к одному: «Сколько?» Действительно, сколько я могу жить в подвешенном состоянии, да и тетя тоже?
— Давайте, — надевая бронированную перчатку, согласился имперский князь.
— За разговором и поедим, — предложила Агата, зачем‑то доставая мечи.
— Правильно, — дыхнув на всех перегаром, поддержал начинание появившийся из пола джинн. Посмотрев на упакованную тетушку, которую подхватил на руки князь, он добавил: — Вот это, я понимаю, гостеприимство. Отказов составить компанию не принимаете, да?
— А собутыльник твой где? — остановив его разглагольствования о нашем радушии, поинтересовался я.
— Как где? Спит внизу. Позвать? Эй! Ши…
— Тихо!!!
— Почему? — шепотом спросил джинн.
— Маленького разбудишь, — пояснил я. — И в ушах у меня от твоего крика звенит.
Спустя несколько минут я уже сидел с чашкой горячего травяного чая и куском холодного мяса. И если первый достался в полном объеме мне, то второе по большей части перекочевало в брюхо дракончика. Последний, едва разлепив сонные глазки, перелетел на мое плечо и незамедлительно запищал, требуя еды и зрелищ. Первое ему предоставил я, а о втором позаботились князь Торригон и моя тетушка. Князь, памятуя о своем обещании присматривать за некроманткой, не снимая перчатки, следует за ней по пятам, стараясь постоянно находиться за ее спиной. Тетушка, в свою очередь, помня о княжеском полновесном кулаке, старается отодвинуться от него подальше. В итоге они дружно кружат вокруг меня, словно электроны атома вокруг ядра.
Уже через пять минут тетушкиного рассказа мне стало понятно, что принимаемые нами в отношении нее меры предосторожности излишни. А еще минут через десять, когда мне окончательно надоело вертеть головой вслед ее перемещениям, я попросил князя прекратить терроризировать бедную женщину. Он обиделся, но перчатку снял, вызвав шумный вздох облегчения у тетушки, и даже ухватил кусок мяса.
Не скажу, чтобы все стало на свои места, но кое‑что прояснилось. Хотя по большей части за счет догадок, а не фактов. Фактов до обидного мало. Во‑первых, если тетушка не сильно напутала с датой своего похищения (она утверждает, что помнит не только число, но и день недели), то оно произошло за несколько недель до «ее» первого визита ко мне с предложением передать права на портал № 27‑3/МА. Во‑вторых, она совершенно точно уверена, что похитители дважды использовали портал по дороге сюда. Дрожь перемещения ни с чем не спутаешь. В‑третьих, месторасположения местного портала она не знает, поскольку путешествовала с мешком на голове, но между вторым перемещением и погружением в камеру глубокой заморозки прошло немного времени, из чего вытекает близость портала к административному центру драконьего гнезда. Все. Ни о предложении передать права на портал, ни о покушениях, ни о некромантии она не знает, а о последней и знать не хочет.
— Ты хочешь сказать — это не она покушалась на тебя? — выслушав мои размышления вслух, спросила Оленька.
— Не она.
— Но ведь ты говорил, что она сама в этом призналась.
— Не она.
— Что‑то я не понимаю, — развела руками валькирия. — То она, говорит, то, говорит, не она… Она оживляет чучело, но это не она, потому что она находилась здесь, но в то же время чучело оживила… Так не бывает.
— Бывает. Вспомни двоих Улюлюмов.
— Перевертыши? — сообразила рыжеволосая зеленоглазка.
— Я так думаю, — согласился я. — Это многое объясняет. Зачем‑то перевертышу понадобился звездный портал на Ваурию, и он организовал похищение моей тети, а сам принял ее облик. После того как я отказался передать права за вознаграждение, он, или скорее они, поскольку все указывает на нескольких исполнителей, устроили на меня охоту. Вот так.
— А почему они не похитили тебя? — спросил князь.
— Он жрет много, — хохотнул джинн. — В дороге похитителям покоя бы не было. Все время у печки, со сковородками и кастрюлями.
— Ха‑ха, — произнес я, давая понять, что оценил шутку. Хотя она и не уместна. — А почему не похитили меня — не знаю…
Тихон насторожился и зарычал.
Мы подхватились на ноги и обнажили мечи.
Из пола, сияя мраморной улыбкой, высунулась взлохмаченная голова некогда беззубого призрака.
— Я рад приветствовать вас, — произнес он, даря улыбку направо и налево. — Доброе утро, не правда ли? Если бы еще похмелиться… — Оставив его намек без ответа, я с подозрением спросил: — А чего это ты такой добрый и вежливый?
— Я теперь всегда таким буду, — выбравшись из пола, пообещал призрак. — Ведь раньше‑то почему я злой и нелюдимый был?
— Потому что гад и сволочь, — сказал как отрезал джинн.
— Потому что людей рядом не было? — предположил я.
— Потому что мы оказываем на тебя благотворное влияние? — спросила Агата.
— Глисты? — выдала свой вариант тетушка, немного освоившаяся и уже не дергающаяся от малейшего движения имперского князя Торригона.
— Нет. Злым и нелюдимым я был потому, что у меня зубов не было, а теперь… Вот! — Призрак продемонстрировал причину улучшения своего характера. — Теперь я добрым буду.
— Вот‑вот! И глисты от плохих зубов заводятся, — подвела итог моя родственница. А затем, резко сменив тему, указала на ближайшую к ней камеру глубокой заморозки: — А я узнала его.
Посмотрев на плавающего в геле немолодого уже мужчину, я отметил, что его черты мне кажутся довольно знакомыми.
— Узнал?
— Постой‑постой…
— Его часто по телевизору показывают… — подсказала тетя.
— Вот теперь узнал! Это же президент?! Хорошо, что чужой, а не наш. Теперь понятно, почему их внешняя политика такая агрессивная.
— Вот оно! — подняв палец, провозгласила тетя. — То, о чем предупреждали нас, свершилось. Нас завоевали.
— Не думаю, что все так плохо, — сказал я, пытаясь ее успокоить.
— Будет хуже, — согласилась она.
Все присутствующие дружно замолчали, вспоминая каждый свое, так что проголодавшихся бойцов, когда те пришли завтракать, встретила тишина.
— Что‑то случилось? — спросил один из них. Не помню, как его зовут, но что не Макаром — это точно. Медведя другой гоняет.
Сидящий на моем плече дракончик сердито зашипел, распугивая пришедших струйками огня. Правда, пламя у него получается не больше, чем у зажигалки, и единственным, кому досталось, оказалось мое ухо. Вот его он припалил изрядно. Пришлось снять дракончика с плеча и завернуть в пиджак. Пускай поспит, маленьким положен дневной сон… Желая снять гнетущее напряжение, джинн хитро блеснул глазами и куда‑то исчез. Появился он через минуту. Мы едва разделали принесенного соборными бойцами поджаренного кабанчика. Вместо привычного возникновения из ниоткуда джинн избрал довольно необычный для него способ появления. Он спустился по лестнице, шаркая разношенными тапками и держа на вытянутой перед собой руке поднос с высокими бокалами.
— Предлагаю выпить этой чистой родниковой воды за успех нашего предприятия, — провозгласил он, хитро улыбаясь, и первым подал пример, опрокинув в горло содержимое бокала.
Я ожидал, что оно окажется на полу, но, видимо, дымная плоть джиннов не такая уж бесплотная, каковой кажется на первый взгляд.
С опаской понюхав налитую в бокал жидкость, я не обнаружил никакого запаха, а потому довольно смело проглотил его. Мягко скользнув в желудок, жидкость взорвалась огненным смерчем. Вытаращив глаза, я попытался выдохнуть, но удалось мне это не сразу. Рядом кто‑то крякнул, видимо ощутив прелесть преподнесенной джинном водки. Женский вскрик, свист стали и звон стекла.
Смахнув слезу, я с изумлением увидел корчащегося на полу соборовца. Царапая пальцами ковровое покрытие, он страшно хрипел и скрежетал зубами.
— Яд… — прокатилось по рядам присутствующих. Кто‑то начал сплевывать… кто‑то, с ненавистью глядя на джинна, поднял меч.
Меня пронзило леденяшим ужасом. Я повернулся к Оленьке, надеясь, что она не успела выпить отравленную водку.
— Она не отравленная, — позеленел джинн. — Я ведь пил. — И тут тело корчившегося на полу бойца застыло и начало бледнеть.
— Что за…
Миг — и там, где только что было тело, лежит лишь кучка праха да темнеет черный кристалл.
Что это означает, я сообразил первый, а сообразив, длинным кувырком подкатился к лестнице, выхватил меч и грозно проревел:
— Всем замереть! Джинн… Джинн!!!
— А…
— Водка осталась?
— Много, — ответил он.
— Тащи сюда! — приказал я. — Будем следственный эксперимент проводить.
— Батюшка сокру…
— Тихо! Ни слова. Всем стоять и не двигаться! Дышать и то не очень громко!
«Послушались. Это хорошо, — переведя дыхание, подумал я. — Это очень хорошо».
Вернулся джинн с десятилитровым стеклянным баком, полным почти под завязку.
— Будешь на раздаче, — сказал ему я. — Сейчас нальешь бокал и подашь тому, кому я скажу. Хотя постой! Давай первый сюда.
Взяв у джинна полный водки бокал, я поднял его, демонстрируя собравшимся его полноту, и произнес:
— Смотрите, сейчас я ее выпью. Она не отравленная. — Джинн часто‑часто закивал головой, подтверждая правдивость моих слов.
Зная, какая водка забористая, я заранее скривился. И выпил ее.
Вторая порция пошла немного мягче, но все равно проняла до кончиков пальцев.
— Ух… Пробирает до кишок, — усмехнулся я, возвращая бокал джинну. — Наполняй!
Он с проворством, выдающим многолетний опыт, налил водки по ободок. Ни каплей меньше, ни каплей больше.
— Оля, — внезапно охрипшим голосом произнес я. — Убери мечи… Оружие все уберите! А ты подойди и выпей.
Она понимающе улыбнулась мне и выполнила все, что я просил. Подождала минуту, прислушиваясь к ощущениям, и сообщила:
— Точно не отравленная. Хотя и гадость страшная.
— Встань рядом со мной, — разрешил я. — Если кто‑то бросится — руби не раздумывая.
Не дело это, конечно, поручать такие вещи женщине, но она в своей жизни видела сражений больше, чем я. В смысле не видела, а участвовала. Поскольку перед экраном телевизора за один вечер насмотришься столько мордобоев, что ни одному рыцарю без страха и упрека и в грезах не померещится.
— Агата!
Она выпила и заняла место по левую руку от меня, неспешно обнажив клинки.
Джинн принял опустевший бокал и наполнил его.
— Князь Торригон.
— Имперский князь, — поправил он меня.
— Заткнись и пей! — не очень вежливо заорал я. Но и меня можно понять — нервный стресс, а тут он со своим этикетом.
— Что дальше? — поинтересовался князь, осушив предложенный кубок.
— Что чувствуешь? — вопросом на вопрос ответил я.
— Чую — русским духом пахнет…
— Тоже мне Кощей Бессмертный выискался. Становись там… Джинн, а ты дыши своим перегаром в сторону.
В результате испытаний тетушки я тоже не сомневался, поскольку она с момента разморозки находилась здесь. А вот того, что она упрется и откажется пить одна, я не ожидал.
— Я не алкаш какой‑то, — заявила Акулина Степановна. — В одиночку пить. И без тоста.
— Почту за честь составить компанию леди, — галантно предложил князь. Чем сразу искупил половину вины за рукоприкладство. — За прекрасных дам!
Попросив родственницу посидеть на ступеньках и не путаться под ногами, я обвел взглядом притихших соборовцев. Эх, ребятки…
— Начнем с тебя, — не зная имени, я указал на ближайшего к нам паренька.
Он пожал плечами и одним махом проглотил предложенную порцию огненной воды.
— А одной точно хватит? — шмыгая носом, спросил он.
— А что?
— Может, для надежности батюшка сокрушительный воевода повелит вторую налить?
— После. Пока становись рядом с князем. — Он пожал плечами и отошел.
— Теперь ты.
Завертев головой по сторонам, указанный мною воин утвердился, что я имел в виду именно его, и подошел к джинну. Заглянув в бокал, он вздохнул и поднес его к губам.
— А… — Выплеснув содержимое хрустального кубка в лицо князя, «непьющий» прыгнул сквозь испуганно икнувшего джинна на меня, пытаясь ударить в лицо ножом.
Я не успел среагировать. Лишь моргнул. Но охранницы продемонстрировали свое искусство. Оленька одним мечом блокировала взмах ножа, а вторым отсекла державшую его руку. Агата тем временем обезглавила нападающего.
По рядам соборовцев прокатился недоуменный ропот. И трое из них, выхватив мечи, бросились на прорыв.
Короткая стычка, во время которой я успел лишь один раз ударить мечом. Удар вышел зрелищный, если так можно сказать о убийстве живого существа. В этом случае, думаю, можно. Волнообразное лезвие с легкостью рассекло доспехи и плоть под ними.
Три перевертыша упали на землю четырьмя недвижимыми кучками пепла. Почему четырьмя? Я же сказал, что мой меч с легкостью разрубил и доспехи, и тело, сделав из одного перевертыша двоих.
К этому времени у моих ног уже лежал один черный кристалл, и вскорости к нему добавились еще три.
На остальных соборовцев водка не оказала никакого воздействия.
— Спасибо за помощь, — поблагодарил я всех присутствующих. — Теперь нужно быть предельно осторожными, ибо мы знаем, какие вероломные противники нам противостоят. Они могут принять облик любого из нас.
— А где… — Вопрос повис в воздухе, так и не сформулировавшись.
— Они скорее всего мертвы. Но если им повезло и они вернутся, необходимо будет проверить их… Джинн! Водку не уноси. Оставь здесь!
— Теперь я знаю, почему перевертыши не стали превращаться в тебя, — сказала Агата.
— Теперь это я и сам знаю. Хотя вообще‑то пью я редко. Но если не пить вообще, это может показаться подозрительным. Другое дело женщина, у которой больная печень.
— У меня здоровая печень! — возмутилась тетушка.
— Это я к примеру.
— А звери? — спросила Оленька.
— Но они не стали бы превращаться… — начал я, но тотчас оспорил сам себя. — А почему бы и нет? Князь, вы мне поможете?
— Разумеется. А в чем?
— Уговорить Викторинию выпить водки.
— Но она принцесса…
— Именно поэтому я и обратился к вам.
Кобылица единорога удивила меня, безропотно проглотив залитую ей в горло жидкость и лишь после этого упав в обморок. Впрочем, она быстро спохватилась и вскочила на копыта, испугавшись, что ее благородный обморок примут за конвульсии перевертыша.
С Тихоном и Топтыгой пришлось повозиться, но мы совместными усилиями напоили их водкой. Мой демон тотчас завалился спать, сунув морду дракончику под бок. А вот медведь оказался не простым, а шатуном. Махнув лапой на Макара, он побрел вдоль камер глубокой заморозки, останавливаясь у каждой и пытаясь достучаться до находящихся внутри людей. При этом порыкивая и смешно шлепая губами.
— Вот теперь, кажется, всех напоили, — облегченно вздохнул я, покосившись на князя, увлеченно рассказывающего моей тетушке какой‑то светский анекдот. Что‑то об императорском шуте, спутавшем штаны с колпаком.
— А меня — нет, скоты! — обиделся призрак, забыв о том, что он отныне вежливый и добрый.
— Ему не наливать, — замахал руками джинн. И со знанием дела произнес: — Опохмел ведет к запою… А через него все равно все протекает.
— Ах вот вы как!
— Может, дать ему пробку понюхать? — предложил я.
— Так у этой водки спиртные пары почти не чувствуются, — возразил джинн.
— А вчерашняя осталась?
— Какой‑то гад ночью все вылакал, я искал, — сообщил призрак.
— А оно твое?! — набросился на него джинн, сдав себя с потрохами.
— Не спорьте, — сказал я, махнув рукой. Устал я от них, честное слово. — Налей ему стакан.
— Ну так… — Джинн демонстративно ткнул пальцем призраку в пузо. Сам же почти такой же бесплотный, а туда же… Но бокал наполнил.
Бывший обитатель покосившейся башни в городе, названия которого я не помню и, если честно, никогда и не знал, попытался тотчас ухватить его. Пальцы с легкостью прошли сквозь хрустальный кубок, не вызвав даже волнения налитой в него жидкости.
— Не спеши, — достав меч из петли, я упер его в пол. — Теперь можешь.
Призрак радостно схватил бокал. «Боже мой! — подумал я. — Чем я занимаюсь?» Быстро шевеля крыльями, ко мне подлетел дракончик и плюхнулся на плечо, ухватившись за кольчужную ткань.
— Нужно обследовать верхние этажи, — решил я. — Двигаться будем одной группой, чтобы не рисковать.
Первыми на четвертый этаж поднялись валькирии, я немного задержался, привлеченный долетевшим до моего уха грохотом. Посмотрев в окно, я пораженно замер.
Улюлюм?!
Как мы про него забыли?
— Ваур? — удивился Тихон, подняв на меня мутный взгляд. Он страшно не хотел вставать, так что пришлось почти волоком тащить его, но разделять группу я не намерен. Макар тоже с Топтыгой мучается, пытаясь заставить его идти вперед, а не из стороны в сторону.
— Мыши! Бежим!!! — Перепрыгивая через ступени, ко мне подскочили валькирии и, ухватив за руки, потянули за собой. — Мыши!!!
— Ну мыши! Ну и что? Я их не боюсь, — заявил я. — Это ваши женские при… Мыши?! А‑а‑а!!!
Тихон вауркнул и стремительно ринулся вниз по лестнице.
Я изо всех сил рванул за ним, забыв, что у меня в руках меч и я обычно ужас какой храбрый. Рядом, грохоча доспехами и обгоняя один другого, неслись остальные.
Выскочив из здания, мы не смогли сдержать крика ужаса. И отступили, прижавшись спиной к стене и подняв мечи.
Перед нами, покрывая поле сплошным шевелящимся ковром, выстроилась целая армия разнообразных монстров. Описать их невозможно. Одно могу сказать с уверенностью: если чье‑либо воображение способно представить себе какое‑то небывалое уродство, то при внимательном просмотре в рядах наших противников непременно обнаружится такое создание. Или даже еще ужаснее.
Выскочившая следом за нами мышь не кажется такой уж страшной. Ну, размером с носорога, ну, из глаз вырываются желтые лучи, словно из автомобильных фар, ну, изо рта торчат шипящие змеи… Подумаешь! К тому же она оказалась в единственном экземпляре. Выскочила и сама с перепуга ошалела. Пискнув совсем несолидно для своей комплекции, она заметалась по сторонам и, узрев наваленный у основания яйца бурелом, устремилась под его защиту.
Из вражеского войска выдвинулся вперед отдаленно похожий на человека урод. Злорадно рассмеявшись, он торжественно прокричал:
— Злобные твари!
— Сам такой, — ответил я, не питая надежды на мирное завершение переговоров.
— Вы не уйдете отсюда живыми!
— Обещали, что и войти не сможем. А мы здесь и прекрасно себя чувствуем. Где же вы пропадали так долго? Мы уж соскучиться успели…
— Вам удалось один раз обмануть нас, заперев в подземных ходах. Не хочу даже знать, как вам это удалось, но виновные понесут наказание.
— Невиноватый я! — заверещал гибрид черепахи и паука, семеня к парламентеру на дрожащих лапках. — Они сами все испортили. Вон тот, рыжий, это он намочил провода, и они перегорели.
— Ваур?! — поинтересовался Тихон.
— Это они тебя хвалят, — пояснил я своему демону. — Умница.
Знать бы, к чему приведет нехорошая привычка, подхваченная Тихоном у соседской болонки, огромных размеров и неимоверной лохматости, я и сам бы не поленился отметиться у каждого встречного столбика. Смотришь, и просидели бы перевертыши в своих подземных бункерах до скончания веков.
Гибрид черепахи и паука запутался в ногах и упал, придавив их панцирем.
— Злобные твари! — прокричал парламентер, чтобы как‑то заполнить паузу, возникшую в нашем разговоре.
Сидящий на моем плече дракончик зло зашипел ему в ответ и затрепетал крыльями.
— Мы убьем вас!
— Да ты что такое, горлопан кривоногий?
— Я предводитель армии Обреченного мира.
— Перевертыш, — с ненавистью выдохнул я. Наверное, я первый человек, который увидел подлинное их обличье. Понятно теперь, почему они чужой облик всем являют…
— Паразит, — сказал имперский князь. Викториния ограничилась презрительным ржанием.
— Моя армия непобедима!
— Это классическая ошибка всех гнусных злодеев, — сообщил я ему. — Торжествуя победу над героем, они забывают обо всем, а в последний миг ему неожиданно приходят на помощь.
— И кто же это вам поможет? — рассмеялся урод.
— А! Мышь?! — донесся растерянный крик Улюлюма. Полетели в стороны бревна. Яйцо дрогнуло и накренилось.
Непобедимые войска попятились.
— Вперед! — взмахнул клешней их предводитель. — Уничтожьте их!
Яйцо качнулось и, вывалившись из рассыпавшегося бурелома, покатилось по рядам бросившихся врассыпную перевертышей. Описав полукруг, оно ударилось об угол жилого корпуса и замерло.
Мы попытались вжаться в стены, пережидая град строительных материалов, на которые распалась восьмиэтажная башня.
С диким криком Улюлюм подбежал к упавшему яйцу и, подпрыгнув, ударил по нему мечом. По поверхности скорлупы заструилась черная линия трещины, которая, достигнув метровой длины, резко раздвоилась и устремилась в двух новых направлениях. Улюлюм повторно поднял меч, намереваясь развить достигнутый им успех, но передумал и отошел. Нависающий над его головой бок яйца служил не только источником тени, но и грозным предупреждением.
Все замерли, ожидая, что же будет дальше. Но того, что произошло, не ожидал никто…
Каждое из двух ответвлений достигло критического размера в один метр и тоже раздвоилось. Процесс пошел со всевозрастающей скоростью, буквально в считанные минуты расчертив всю поверхность яйца на правильные шестиугольники одинакового размера.
Если вы полагаете, что все это время наши противоборствующие стороны не предпринимали никаких действий, то вы ошибаетесь. Не все таращились на вызванное мышью и усугубленное Улюлюмом разрушение скорлупы драконьего яйца. Некоторые занимались своими насущными делами. В большей степени это относится к тем счастливчикам из перевертышевой братии, которых яйцо только утрамбовало в землю и которые теперь самоотверженно откапывались. Признаться, таких счастливчиков оказалось немного. Большей частью путь яйца выглядел как однородная дорога, хорошо утрамбованная и присыпанная толстым слоем сероватого пепла с вкраплениями черных кристаллов. Помесь паука и черепахи наконец‑то разобралась со своими членистыми лапами и втихую смоталась, решив переждать начальственный гнев в безопасном отдалении. Кто его знает, может, полководец решит начать сражение с наказания своих, чтобы чужие боялись…
— Цып‑цып! — сложив пальцы соответствующим образом, прокричал Улюлюм. — Я Улюлюм — Великий Сокрушитель, самоотверженный спаситель Яичницы и гроза всех паразитов. Вылезай, дракончик! Цып‑цып!
В ответ на его крик шестигранные сегменты градом посыпались на землю, обнажая каркасную основу скорлупы.
— А разве драконов подзывают так? — поинтересовался джинн у сидящего на моем плече дракончика. И, не получив ответа, принялся рассуждать логически: — «Цып‑цып» подзывают цыпленка, значит, дракончика нужно подзывать «драк‑драк». Или «дыр‑дыр».
Солнечные лучи заиграли на зеркальной коже дракона, когда он встрепенулся, словно просыпаясь ото сна, а затем, потянувшись, расправил крылья и поднял голову, с легкостью прорвав каркасную решетку скорлупы.
— Я здесь! Я Улюлюм! — заорал Сокрушитель, подпрыгивая и размахивая руками.
Монстры попятились, а предводитель их непобедимого войска в спешном порядке переквалифицировался в землекопа. Но не стараясь откопать попавших в беду соплеменников, а норовя самому зарыться в грунт. Не знаю, какой из него полководец, но экскаватор он бы заменил с легкостью.
От вырвавшегося из горла дракона крика заложило уши, а поднятый взмахом крыльев ураганный порыв ветра повалил все вражеское войско на землю. Из нашего же отряда досталось лишь Улюлюму, находившемуся в непосредственной близости от разминающегося дракона. Его перебросило через войско перевертышей. Не хочу хвалиться, но все остальные остались на ногах. Нас просто припечатало порывом ветра к стене, распластав, словно муху на решетке радиатора мчащегося автомобиля.
— И кто тут против нас? — грозно поинтересовался джинн, выглядывая из стены, в которую его задуло.
А дракон, сияя металлическими боками, взвился в воздух и полетел прочь.
— Куда он? — дружно вопросили все присутствующие.
— А ну вернись! — вслед за этим заорали мы.
Но наш призыв потонул в радостном вопле монстров:
— Улетел!!!
Дракон, поднявшись достаточно высоко, прижал лапы к брюху, отставил назад крылья и выпустил реактивную струю. Прочертив белую линию на синем полотне неба, он с хлопком пересек звуковой барьер и умчался в неведомую даль.
А мы остались один на один с целой армией монстров.
Так ведь никто и не обещал, что будет, легко… Зато не нужно голову ломать, как прокормить яркого гиганта.

ГЛАВА 33
Драконий способ борьбы с паразитами

А жизнь‑то налаживается!
Реплика с электрического стула во время веерного отключения электроэнергии

— Будем прощаться, — торопливо проговорил джинн. — Я человек подневольный, раб сосуда и все такое…
— Подожди! — воскликнул я, взбудораженный мелькнувшей надеждой. Достав из кармана джиннову обитель, я сунул ее Оленьке. — Потри ее!
— Это еще зачем? — насторожился ультрамариновый сгусток дыма.
— Она вызовет тебя и загадает желание, — пояснил я.
— Не выйдет, — разочаровал меня джинн.
— Почему это не выйдет? Она ведь имеет право на одно желание. И это не будет заказ массового убийства монстров, а…
— А он на это способен? — дружно поинтересовались присутствующие.
— Я вам не ифрит, — возмутился плотный клок дыма.
— Нет. Ты просто перенесешь нас в безопасное место, и все.
— Не могу, — вздохнул джинн.
— Оленька, потри кувшин, — настойчиво попросил я, скосив один глаз в сторону строящихся для атаки монстров. Я не большой специалист в тактике и стратегии средневековых баталий, но кажется мне, что такое построение называется «свиньей».
Валькирия послушно провела ладонью по серебряному боку, на котором рядом с яркими рубинами темнеют пустые места под них. Но ожидаемого результата это не принесло. Джинн как выглядывал из стены, так и остался там. Даже не пошевелился.
— Ладно, — произнес джинн. — Если вы не собираетесь готовиться к бою, то я кратко поведаю вам некоторые нюансы природы джиннов. Мы являемся рабами того сосуда, в который заключены высшими силами, — это правда. И то, что вызволить из заключения нас можно, лишь потерев его бок, тоже правда. Но вызволить можно лишь заключенного в сосуде джинна. То есть того, которого предыдущий хозяин собственноручно запечатал, наложив запрет на самостоятельное перемещение за пределы сосуда. Вот так. И к тому же джинн должен провести в заточении определенное время, чтобы выпустивший его человек мог считаться избавителем.
— Ясно. На твою помощь рассчитывать не приходится.
— Ну… Я могу потом оду вашему мужеству в неравном бою сложить и посвятить ее вам.
— А я буду сражаться с вами плечо к плечу, — заявил призрак покосившейся башни, сверкая зубами. — А потом приму свой меч из твоей мертвой руки.
Поблагодарить призрачных доброхотов я не успел — перевертыши лавиной бросились на нас. Мы, соответственно, от них. Под защиту стен.
Но до дверей монстры не добежали — появившийся за их спинами смерч врезался в плотные ряды, разбрасывая оказавшихся на его пути монстров и громко завывая:
— Ооотдаааййй…
— Кто это? — спросил имперский князь.
— Еще один претендент на мой меч, — пояснил я. — Дурик‑могучая кучка.
— Убью!!! — взвизгнул призрак, заставив нас вздрогнуть от неожиданности. И устремился навстречу смерчу.
Ничто не меняется в этом мире. Теперь они до утра будут мутузить друг дружку. Причем совершенно безрезультатно. Нет, я их, конечно, прекрасно понимаю: кому охота заработать кулаком в ухо?
— И чего они так ненавидят друг дружку?
— Это долгая история, — сообщил джинн.
— У тебя все истории длинные, — заметил я. — Но рассказывай. Немного времени у нас есть, пока до перевертышей не дойдет бесполезность их затеи. Видишь, они начали делать ставки, кто кого первым завалит: смерч призрака или наоборот.
Монстры поспешно расступились, образовав арену довольно внушительных размеров, и в их рядах молниеносно возникли шустрые букмекеры, принимающие ставки. Если бы не сплошное оцепление, можно было бы попытаться улизнуть, воспользовавшись потерей бдительности. А так оставалось терпеливо ожидать, когда перевертышам наскучит бой и они наконец‑то соизволят обратить внимание на своего предводителя, взывающего к их совести и требующего идти в атаку, но сперва заплатить положенный процент с каждой сделки.
— Призрак, — начал джинн, — это бывший барон, владелец того самого замка, в котором мы побывали. Однажды к его воротам подошло войско и бросило ему вызов, пригвоздив к воротам перчатку. Но наутро войско, даже не попытавшись штурмовать высокие стены, исчезло. Остался лишь шептун‑предсказатель, которого в качестве военного трофея несостоявшейся битвы оставили в замке. И тут начинаются странности. Люди сходят с ума, шут Дурикбумбер при поддержке личной гвардии барона, совершенно спятившей, захватывает власть. Шептун отводит барона в башню и, вырвав у него зубы и закрепив их в рукояти меча, запирает там заклятием, оставив избитого и окровавленного бывшего господина замка умирать. Немногие оставшиеся верными подданные ворвались в башню, чтобы спасти его, но было уже слишком поздно. Со смертью барона заклятие усилилось, навечно заключив его в новой обители. Уцелевшие горожане покинули город, но шут со своими безумными гвардейцами остались во дворце и…
Сидящий на моем плече дракончик внезапно встрепенулся и, запрыгнув на голову, зашелся веселым свистом, перебив джинна.
— Ты чего, глупый? — Я осторожно взял его в руки. Вместо ответа он затрепетал крыльями и пустил в небо струю огня.
Отшатнувшись, я пригрозил ему:
— Вот наклею на бок предупреждение: «Огнеопасно!» — будешь тогда знать.
— Батюшка сокрушительный воевода! — окликнул меня один из дружинников.
— Что?
— Там, в небе…
Посмотрев в указанном направлении, я различил множество черных точек, которые, если зрение меня не подводит, приближаются.
Опустив лицевой щиток, я скомандовал компьютеру:
— Десятикратное приближение.
Точки стремительно превратились в кляксы.
— Это же драконы, — прошептал я.
— Данное утверждение верно, — сообщил динамик мне на ухо. Может, компьютеры и не имеют эмоций, но в раздавшемся голосе мне почудилось ехидство.
— Они движутся в нашем направлении?
— Их курс пролегает над точкой нашего местонахождения.
— Ориентировочное время пересечения ими точки нашего местонахождения? — затребовал я.
— Двадцать пять минут, — не задумываясь, выдал результат расчетов электронный мозг.
Подняв забрало, я сообщил новость друзьям, которые восприняли ее с видимым воодушевлением.
— Может, нападем на паразитов? — предложил тотчас князь Торригон. — Они этого не ожидают.
— Это точно, — согласился я.
— А там драконы подоспеют. Уж мы зададим им жару!
— Ты уверен, что драконы летят сюда, чтобы помочь нам в битве против монстров?
— Конечно. Так в пророчестве сказано.
— Был здесь уже один железный ящер… Что‑то он не очень горел желанием сражаться с перевертышами.
— Так он за помощью спешил. Некогда ему было время терять.
Я не нашелся, что возразить на это, тем более что предводителю перевертышей наконец‑то удалось отвлечь от зрелищного поединка между призраком и смерчем достаточно большую группу монстров, из которой он сформировал ударный отряд и бросил его на нас.
Отступив в здание, мы забаррикадировали дверь, в которую тотчас врезалась передовая группа перевертышей. Следом обрушилась основная часть атакующего отряда. Дверь и первый ряд напирающих на них монстров не выдержали давления и с треском влетели в фойе. Зазвенели чудом уцелевшие до того момента стекла — нападающие начали ломиться в окна.
Поднявшись на лестницу, мы закрепились на ней и встретили первую волну пришельцев из Обреченного мира свистом клинков и звоном посуды. Это тетушка, вооружившись чайным сервизом, открыла прицельный огонь сквозь ажурные решетки перил.
Пацифиствующий джинн, переодевшись в белые одеяния, пошел в массы вещать о смирении ярости и о всепрощении.
Монстры не пожелали слушать джинна, оставшись глухими к его речам, зато постарались разорвать эфемерное тело самого проповедника на части. Но дым просачивался сквозь их пальцы, совершенно равнодушный к потугам агрессоров.
А вот джинн обиделся. Он схватил ближайшего монстра за вислое ухо и с философским презрением влепил ему пощечину. Перевертыш улетел под ноги товарищам, исполнив тройное сальто с приземлением на шпагат. Видимо, джинн погорячился и не только забыл разжать кулак, но и вложил в удар слишком много силы.
О дальнейшем ходе поединка не расскажу. Все смешалось. Высвечиваются лишь яркие вспышки некоторых эпизодов на общем сером фоне бескомпромиссного рубилова да постоянное ощущение присутствия за моим правым плечом рыжеволосого ангела‑хранителя, пресекающего любые попытки воспользоваться прорехами в моей защите. У нее даже крылышки есть… в смысле на доспехах. Реальный бой в строю это вам не учебный поединок в идеальных условиях. Для него моих навыков маловато.
Единственно светлым моментом в схватке оказалось полезное свойство трупов перевертышей рассыпаться прахом и оставлять по себе черный кристалл. Этих кристаллов под ногами нападающих накопилось изрядное количество — можно было организовывать экспорт экзотических украшений, — и монстры начали поскальзываться на них, ухудшив свои и без того никудышные боевые качества. Если бы их было не так много…
Значение раскатистого рева, от которого полопались те стекла, которые пережили появление на свет железного дракона и атаку перевертышей, я понял не сразу. До перевертышей значение рева дошло намного быстрее, и они, враз потеряв желание сражаться, бросились бежать. Проводив разномастные спины врагов растерянным взором, я по инерции пару раз взмахнул мечом и лишь потом радостно заорал, оглохнув от поселившегося в шлеме эха:
— Наши пришли!!!
Переглянувшись, мы дружно бросились к дверям, где стали свидетелями схватки двух сотен черных драконов с многотысячной армией монстров, захватчиков из Обреченного мира. Если это можно назвать схваткой.
Окружившие административный корпус перевертыши прозевали появление драконов. И те, свалившись как снег на голову, отрезали монстрам путь к отступлению. Почти сотня драконов опустилась на землю, редкой цепью охватив армию паразитирующей формы жизни, а остальные бросились в атаку.
Дракончик на моем плече беспокойно заворочался, перебирая коготками, и потерся о шлем своей прямоугольной головой.
— Ты тоже вырастешь и станешь большим, — пообещал ему я и вернулся к созерцанию битвы.
Атакующий дракон — это зрелище не для слабонервных Несколько тонн бронированного тела, которое обрушивается с небес на землю и, растопырив крылья и задрав хвост, некоторое время скользит на заднице, словно на санках, сопровождая движение предупредительным ревом, придающим ему сходство с паровозом, подъезжающим к перрону. Остановившись, дракон оборачивается, проверяя результат своей поездки, и производит контрольный выстрел. Это у моего крохотного драконника пламя вырывается словно из зажигалки. А взрослый лупит как из огнемета.
Бестолково мечущиеся монстры, справившись с первоначальным ужасом, под предводительством неугомонного полководца идут на прорыв. Большая их часть гибнет в заградительном пламени и под телами подоспевших к месту прорыва драконов. Но некоторым все же улыбнулась удача, и они укрылись в подземных катакомбах. Хотя с моей точки зрения улыбкой удачи для них было бы поломать с утра ноги и не участвовать в схватке вовсе.
Попавших под горячую руку призрака и Дурика разбросало в разные стороны, отложив выяснение их отношений на неопределенный срок.
Покончив с массовыми скоплениями перевертышей, драконы занялись зачисткой местности: подходя к чернеющим в земле входам подземных катакомб, они засовывали туда голову и с силой выдыхали струю огня.
— Помогите! Горю!!! — раздался знакомый голос из очередной обрабатываемой ими ниши.
Дракон, дунувший в эту нишу, отодвинулся и вопросительно посмотрел на меня.
Я открыл было рот, чтобы попросить его не делать этого больше, как вдруг сидевший на моем плече дракончик что‑то пропищал. Большой дракон послушно попятился и замер, сложив крылья за спиной и обвив лапы хвостом.
Растерянно посмотрев на своего наездника — а как назвать того, кто катается на моем плече? — я бросился к входу в подземное сооружение, ориентируясь на застывшего по стойке «смирно» дракона и поднимающийся из квадратной дыры дым.
— Ты где?
— Здесь! — последовал незамедлительный ответ.
— Вылезай! Больше огня не будет.
Из дыма, перепачканный как Санта‑Клаус, угодивший в узкий и давно не чищенный дымоход, выбрался Улюлюм. В его руке была зажата длинная паучья нога монстра, который тянулся следом за рыцарем, скользя по ступенькам черепашьим панцирем.
Поочередно обнявшись со всеми присутствующими, отчего он не стал чище, а вот мы обзавелись черными пятнами сажи на плечах, Улюлюм осмотрел поле битвы и присвистнул:
— Кажется, я что‑то пропустил…
Тем временем драконы закончили продувать норы и стянулись поближе к нам.
Я почувствовал себя несколько неуверенно под немигающими взглядами их бездонно‑черных глаз.
Зато дракончик разошелся. Он, оставив мое плечо, взлетел в воздух и принялся свистеть на разные голоса.
— Чего это он? — прошептала Оленька, склонившись к моему уху.
— А я знаю? — Сколько я ни пытался постичь смысл издаваемых дракончиком звуков, вложенная в мозг психоматрица оставалась бездействующей.
После очередной серии свистящих звуков драконы сорвались с места. Они выстроились перед нами в два ряда, растянувшиеся почти на километр, и замерли.
Дракончик вернулся на мое плечо и резко свистнул.
Большие драконы подняли морды к небу и слаженно протрубили ноту «до».
Чувствуя себя в не своей тарелке, я тем не менее сделал два шага вперед и проорал, надеясь, что мои потуги не кажутся драконам комариным писком:
— Спасибо вам огромное! Орлы!
Драконы не стали возражать против благодарности и лестного сравнения, они повторили свой трубный рев и поднялись в небо. Покружив немного над нашими головами, они разлетелись в разные стороны, постепенно превращаясь в черные точки на фоне быстро сереющего вечернего неба.
— А этого как ты поймал? — указав на помесь черепахи с пауком, спросил я Улюлюма.
— Когда мой могучий дракончик… А где он?
— Улетел.
— Жаль. Хотя ему тут было бы тесновато… Так вот, свалился я в эту нору, а тут еще обвал случился. Привалило меня сильно, еще и ящик какой‑то навалился сверху. Попытался я выбраться самостоятельно, но одной рукой ни ящик отодвинуть, ни завал разобрать, а тут этот вползает. Я, конечно, притаился. Пускай, думаю, ближе подойдет. Он попытался мимо прошмыгнуть, но я его за ногу успел ухватить. А уж он не отказался помочь мне.
— Я хороший, я хороший, — забубнил уцелевший перевертыш.
— Что с ним делать?
— Возьмем с собой, — предложил я. — Расспросить хочу, но только сперва давайте свяжем его, а то еще попробует колдовать.
— Я проконтролирую, — предложил имперский князь, подняв кулак в железной перчатке.
Но пленника мы все равно связали. Может, это и излишняя предосторожность — ведь пока перевертыш в своем обличье, он не способен причинить особого вреда магией, — однако способность принимать любой облик сама по себе страшное оружие.
Поднявшись на третий этаж административного корпуса, мы занялись неотложными делами.
Пока соборовцы накрывали принесенные столы, я наполнил водкой кубок и протянул его Улюлюму.
— Что это? — понюхав, спросил он.
— Водка, — признался я.
— А почему не пахнет?
— Пей.
— Выпить за победу, конечно, нужно…
— Пей.
— Да что ты ко мне пристал?
— Пей! — положив руку на эфес меча, настойчиво потребовал я.
— Да что с тобой такое? — крикнул рыцарь, хватаясь за меч.
— Пей! — обнажив мечи, приказали валькирии.
— А то сейчас тарелкой как запущу в лоб, — пригрозила тетушка.
— Поверь мне и выпей, — попросил я.
— Умом вы все тронулись, что ли?!
— Он паразит, — заявил имперский князь.
— Сейчас как…
— Выпей, прошу тебя…
Улюлюм решительно проглотил водку и со злостью швырнул об пол опустевший бокал.
— Извини, — попросил я, — но эта проверка была необходима.
— Да пошел ты! — пробурчал Великий Сокрушитель и отвернулся.
Все облегченно вздохнули и вернулись к своим делам. Я с тетушкой прошелся по рядам камер глубокой заморозки, активизируя цикл размораживания плавающих в геле людей. Дружинники накрыли на стол и принесли стулья. Имперский князь, устроившись поблизости от связанного перевертыша, наблюдал за ним, постукивая кулаком по спинке стула. Валькирии сели в уголке и принялись что‑то горячо обсуждать.
— Прошу всех к праздничному столу! — позвал Макар. Его медведь первым воспользовался приглашением и уселся на стул. Несчастное изделие мебельной промышленности не вынесло свалившегося на него счастья и отбросило ножки. Каждую в свою сторону. Топтыга обиженно засопел и повторил попытку с соседним стулом. Его постигла та же участь. К тому времени когда для медведя притащили кресло, которое жалобно заскрипело, но выдержало залезшую в него тушу, возле стола наблюдалась явная нехватка мест. Зато утром не будет проблем с дровами…
Опустившись на предложенный стул, я завистливо покосился на вольготно устроившегося медведя и вздохнул. И это называется царь природы!
Джинн проворно наполнил фужеры огненной водой и, дождавшись, пока все вооружатся ими, провозгласил тост:
— Я поднимаю этот бокал за всех собравшихся на этот торжественный ужин и предлагаю выпить…
За что конкретно хотел выпить джинн, присутствующих мало волновало. Главное — с врагами покончено, и посему договорить джинну не позволили, дружно согласившись выпить.
Над столом прокатился мелодичный звон хрустальных бокалов, и их содержимое переместилось туда, откуда извлекать его и короли ходят самостоятельно.
Выпили, закусили…
Пленный перевертыш жалостливо вздохнул, но тот факт, что перед тем, как приступить к поглощению пищи, даже Викториния опустошила бокал не без помощи имперского князя, разумеется, убедил его воздержаться от более настойчивого о себе напоминания и принять правильное решение относительно пользы для здоровья диеты, ограничив на этот вечер свой рацион одной слюной.
Промолчав, что для него вообще‑то несвойственно, после того как ему не дали закончить первый тост, джинн незамедлительно подготовил плацдарм для второго. На этот раз ему удалось продвинуться довольно далеко в своих витиеватостях, пока магическое словосочетание «предлагаю выпить» случайно не слетело с его языка. А слово, как известно, не воробей. Едва сорвавшись, оно послужило сигналом к переходу от разговоров к делу.
В этот раз Тихона и Топтыгу обделили, но они не очень расстроились, уделив основное внимание закускам.
После третьего неоконченного тоста джинна обстановка за столом мягко перешла из состояния видимости некоей торжественности, даже с налетом официозности, в совершенно непринужденное общение. Улюлюм, позабыв про обиду, принялся живописать свои подвиги с целью сокрушения скорлупы яйца и освобождения дракона. Имперский князь Торригон переключил свое внимание с принцессы на мою тетушку. Чем Викториния не замедлила воспользоваться. Оттеснив от меня валькирию, она попыталась сесть мне на колени.
«Где только этих императорских отпрысков манерам учили?!» — возмущенно подумал я, поднимаясь с обломков стула.
Тихону эта забава понравилась, и он тоже решил поучаствовать. Оленька едва успела выдернуть меня из‑под покатившихся клубком по полу единорога и демона.
И тут в окно кто‑то постучал.
— Войдите! — прокричал я. А потом сообразил, что мы находимся на третьем этаже, а это почти десять метров над землей. — Ик!
Перед окном мелькнула густая тень, смутно похожая на кулак, каждый палец которого был величиной с меня, и стук повторился.
— Хорошо, что в окнах стекол нет, — заметил джинн и нырнул в стоявший на столе сосуд. Оттуда тотчас раздался плеск, и высунулась облепленная листьями ультрамариновая голова.
— А нечего по гостям без спросу ходить, — сказала ему тетушка. — Ишь, шустрый какой… Вот теперь искупался в травяной настойке и стал из синего серо‑буро‑зеленым. Еще и кожа задубеет, и через стены ходить не сможешь…
Джинн воспринял угрозу серьезно, стартовав прямо из чая на реактивной тяге. Фу‑у‑ух! Теперь мокрые листья украшают не только его эфемерное тело, но и лица всех находящихся за столом. Мне‑то все равно, я к окну отошел..
— Кто здесь? — спросил я, высунув голову.
— Это я, — пробасила огромная голова, запрокинутая вверх и заискивающе заглядывающая мне в глаза. — Ни мха тебе, ни эрозии…
— Э… — Вид шевелящихся каменных валиков и подпрыгивающей между ними плиты — языка, настолько потряс меня, что я совершенно позабыл про страх. — Благодарю.
Тролль расплылся в улыбке, сопровождаемой треском и скрипом лицевых мышц. Шипы на его горбу затрепетали, расписанная разноцветными узорами лысина покрылась морщинами, он неуверенно откашлялся, обдав меня жаром и запорошив глаза пылью.
— Может, это… Мне даже боязно, но… против природы не попрешь…
Совершенно потерявшись в недосказанных предложениях, я лишь поддакнул. Зато высунувшаяся из стены — думаю, захмелевший джинн просто промахнулся мимо окна — ультрамариновая голова без раздумий поинтересовалась:
— Хулиганить пришел?
Тролль испуганно отшатнулся от такого предположения и пролепетал:
— Я за деньгами…
— Корыстный! — безапелляционно заявил эфемерный дух. — Водку будешь?
— Да. А деньги?
— Рабочий день закончен, обращайся утречком, часов в десять, а лучше после двенадцати.
— Но…
Не слушая возражений, джинн слетал за новым баллоном с водкой, резонно решив, что остатков предыдущего мало и сидящим за столом.
— Это все мне? — счастливо улыбнулся тролль. Роспись на его лысине стала ярче, а дыхание жарче.
— Угощайся, — предложил я. — Сейчас закуску организуем…
— Буль… Буль… Не на… Буль… — Тролль со счастливой миной утер рот. — Не надо. Я вот гравием зажую.
Не знаю уж, какую реакцию устроил алкоголь в каменном желудке, но тролль заметно расслабился и добродушно рассказал, почему так настойчиво меня преследует. Да уж, его исполнительность достойна памятника… Оказывается, тролли созданы Великим драконом из камня для надсмотра за мостами, переброшенными через пропасти. Также в их обязанности входит взимание платы с пользующихся ими путников. Пошлина идет на прокорм тролля. Питаться‑то они могут и обыкновенными камнями, но организм ведь требует и соли, и разных минералов… Когда мы с Викторинией проскочили мимо него, тролль страшно разозлился, но попытку последовать за нами целого табуна единорогов принял как вызов своей профессиональной пригодности. И пустил в ход оружие пролетариата, отогнав от моста «зайцев», то бишь единорогов. Но мы скрылись, а последовать за нами он не мог — при попадании на кожу солнечных лучей она каменеет, теряя подвижность. Вот и пришлось ему ждать ночи, а потом идти по нашим следам. Чем закончилась наша встреча, я прекрасно помню — вот, даже волосинка белая с той поры в висках появилась. А когда с приходом ночи он обрел способность двигаться, то обнаружил, что неизвестные злоумышленники уничтожили мост. И ему осталось одно: найти нас и получить‑таки плату за проход.
— Мы тебе поможем, — заявил я, терзаемый муками раскаяния.
— Да? — удивился тролль.
— Вернее, джинн поможет, — поправился я.
— А? — От удивления сгусток дыма едва не свалился на землю. — Как?
— Поможешь троллю новый мост построить.
— Я?!
— Ты же у нас джинн. Вот и сотворишь небольшое чудо.
— Чудо им подавай, — пробурчал ультрамариновый сгусток дыма, доставая из кармана потрепанную книжку и погружаясь в чтение. Посмотрев на ее обложку, я рассмотрел надпись: «Основы мостостроения. Том первый».
— Узнать бы, кто мост поломал, — вздохнул тролль.
— Думаю, перевертыши, — заявил я.
Наши взгляды устремились в глубь помещения, скрестившись на связанном пленнике.
— Можно, я его съем? — попросил каменный великан.
— Отравишься, — охладил я порыв тролля, но беседу с пленником решил провести. Нужно же разъяснить некоторые вопросы. Да и покормить не помешает. Все же условия Венской конвенции в отношении военнопленных никто не отменял.
— Ну что, урод, говорить будешь? — спросил несколько заплетающимся языком имперский князь, сняв со рта перевертыша повязку, и дыхнул на него спиртовым запахом. Вот странно, сама водка не пахнет, а сивушный запах во рту остается! Видимо, древним химикам автоинспекция не позволила полностью убрать запах. Им‑то кормиться нужно…
— Буду, — поспешно ответил гибрид черепахи с пауком и затараторил: — Я Нин ди Зя Черепашка шестнадцатый, главный помощник надсмотрщика над электрическими цепями и временно испол…
— Стоп! — остановил я поток его словоизлияний. Вот передадим в компетентные органы, пускай они и фиксируют его показания. — Мне нужны ответы на мои вопросы, а не твоя биография. Здесь есть еще ваши поселения?
— Нет, — как‑то слишком поспешно выпалил паразит.
— Не верю. Говори. А то в ухо дам.
— Нет больше поселений.
— Не хочешь по‑хорошему… Торри, будь добр, дыхни этому гаду в личико.
— Нет, нет, — заскулил пленник.
— Теперь верю.
— Где находится Обреченный мир? Быстро! Отвечать!!!
— Здесь.
— Что? — растерялся я.
— Это и есть Обреченный мир, — пояснил перевертыш.
— Это почему же он обреченный? — обиделся имперский князь. — Сейчас как засуну… стакан водки тебе в пасть.
— Это не я его так назвал, — заскулил пленник, пытаясь спрятать голову под панцирь. Но не пускали рога и уши. — Это люди так назвали. Мы его называем Омлет.
— Тоже своего рода яичница, — произнес я.
Так, перемежая угрозы с вопросами, я добился от перевертыша некоторой полезной информации. Во‑первых, Яичница — это родина паразитов, или перевертышей, как прозвали их люди. И они действительно произошли он паразитирующих в драконьем гнезде существ. Во‑вторых, они не знают, что такое Великий дракон и где он теперь. Хотя именно ради этого знания, надеясь отыскать другие гнезда и братьев по разуму, они и расползаются по миру. В‑третьих, на Землю с Яичницы можно попасть лишь через телепорт, находящийся в подземном бункере, укрытом глубоко под гнездом. И не напрямую, а через Ваурию. Это тот портал, который якобы не открыт. А с Ваурии, насколько мне известно, ведет лишь один путь — портал №27‑3/МА, наследным Хранителем которого я являюсь. Вот по этой причине перевертыши и решили взять контроль над переходом в свои руки. Им надоело постоянно осторожничать и ограничивать переход несколькими особями в месяц, принимая облик искателей. То, что им удалось переправить сюда камеры заморозки, говорит о тщательном планировании и массе затраченного на осуществление выработанного плана времени. Но для дальнейшего продвижения им нужно было иметь свободный проход туда‑сюда, чтобы реально начать переселение с Яичницы на новые просторы. В‑четвертых, камеры глубокой заморозки им были крайне необходимы, потому что после смерти объекта, послужившего прообразом принятого перевертышем облика, самозванец не сможет удерживать этот облик более двух‑трех дней. Вот поэтому‑то моя тетушка и оказалась на Яичнице в камере глубокой заморозки. И в‑пятых, встреченный нами железный кентавр, ужасная мышь и другие сводящие людей с ума уроды — это не перевертыши, а искусственные создания древних, которых несостоявшиеся завоеватели Вселенной лишь выпустили на свободу. И роботы расползлись по Диким пустошам, выполняя заложенную в них программу. Если мои догадки верны, то их конечной целью является прогрессирование животных в разумные существа. Вот только остались в ангарах лишь бракованные экземпляры, нормальных использовали по назначению сами древние. Как результат — извращение самой чистой идеи до ужасного кощунства над природой.
Узнав, что хотел, я собрал со стола на тарелку несколько кусков мяса и поставил перед перевертышем. Он с жадностью набросился на еду.
— Водочки налить? — предложил я.
Паразит чуть не подавился. Я отошел, сел на подоконник, свесив ноги наружу, и стал рассматривать звездное небо над головой. Джинн отложил книгу и протянул мне бокал. Мы соприкоснулись хрустальными кромками и выпили. К нам присоединилась Оленька. Нет, не в плане выпивки, а в плане созерцания звезд. Она, не говоря ни слова, прижалась к моему плечу, обхватив ладошками руку.
— Смотри, звезда падает! Загадай быстрее желание.
— Загадала. А оно сбудется? — спросила она.
— Непременно сбудется.

ЭПИЛОГ
Причина неумеренного потребления алкоголя

Как много нам видений чудных готовит причащенья дух.
Перифраз

С трудом сфокусировав свой прыгающий из стороны в сторону взгляд, я попытался путем логических умозаключений решить для себя крайне важный вопрос: который из этих двоих протягивающих мне руку немолодых мужчин является президентом одной из заокеанских держав? Не здесь, разумеется (на Яичнице незыблемый феодализм), а на Земле. Вроде бы в камерах глубокой заморозки он был один, а теперь два? Нет, разумом я понимаю, хотя и с трудом, что он один, но что прикажете делать со зрением?
Президенты потеряли терпение, приняв, видимо, мое состояние за растерянность перед столь высокими персонами, и оба сделали шаг ко мне, слившись в одного, но с двумя головами. Ха, да я с главами государств запросто… вон на принцессе Нарвалской вообще половину Яичницы изъездил.
Подавив неуместный смешок, я постарался удержаться на ногах, не дав свалить себя энергичным рукопожатием.
— От имени всего… — патетически заговорил президент, непрестанно дергая мою руку то вниз, то вверх. От этих дерганий я почувствовал, что меня укачивает, так что большую часть воззвания заокеанского выборного правителя пропустил, погрузившись в торги с собственным желудком относительно условий нашего перемирия. Если бы не листочки мяты на моих зубах, которые не только убивают перегар, но и улучшают самочувствие, желудок настоял бы на безоговорочной моей капитуляции. Закончил президент словами: — …и от всего прогрессивного человечества.
— Мы просто выполнили свой долг, как добрые соседи, — скромно ответила Акулина Степановна. — А что вы там говорили про неоплатный долг?
Переключив на нее свое внимание, президент выпустил мою руку, и я облегченно вздохнул.
Мерцающий зев телепорта затрепетал и распахнулся, явив моему взору кусочек ваурийского пейзажа.
— Нам пора, — сказал президент и подал знак охранникам. Те забросили на спину бурдюки с водкой и взяли в руки мечи. Один раз перевертыши, подбираясь к руководителю страны, сумели похитить охранников и заменить их дублями, но теперь, я думаю, они будут настороже и обеспечат его охрану, равно как и прочих узников морозильных камер. Надеюсь, всем бывшим пленникам удастся вернуть свое место в жизни и победить перевертышей малой кровью.
— Удачи! — пожелал я им.
— А ты? — спросила тетушка.
— Я остаюсь.
— Зачем?
— Чтобы жить.
— Но…
— Соборовцы обещали помочь вам справиться с перевертышем в вашем облике, а вы уж присмотрите за ними, помогите, чем сможете. Пускай на мир посмотрят.
— Обещаю.
— И еще. — Достав из кармана инкрустированный рубинами кувшин, я протянул его тетушке. — Здесь джинн, я обещал доставить его к людям, так что спросите у него, куда ему хочется, там и оставьте, хорошо?
— Хорошо.
— Поторопитесь! — крикнул один из охранников, ведя на цепи перевертыша. — А то закроется портал.
Тетушка мазнула меня губами по небритой щеке и поспешила следом за уходящей группой.
— Ты уверен, что не передумаешь? — спросила Оленька.
— Уверен.
— А…
— Я люблю тебя.
Она по‑девичьи взвизгнула и бросилась мне на шею. От неожиданности я проглотил мяту. «Это очень лестно, но зачем же так кричать?..»
Имперский князь Торригон хмыкнул и отвернулся. Упав на землю, я лишь крепче сжал объятия и впился в Олины губы жадным поцелуем.
— Тоже способ заставить ее замолчать, — позевывая, заявил джинн. И поинтересовался: — Уже отправились?
— Да, — ответил ему князь.
— А ты почему здесь? — растерялся я. Джинн посмотрел на меня:
— А почему бы мне здесь не быть? У меня сегодня выходной, а строительством моста займемся завтра.
— Ах, моста, — вспомнил я. — А я отдал твой кувшин тетушке, чтобы она его оставила на Земле, где ты пожелаешь. Так что беги, догоняй… А с мостом я что‑нибудь придумаю.
— Не… Мне здесь нравится, — заявил джинн, потягиваясь.
— Но ведь кувшин…
— Ерунда. Я там неплохую бутылку присмотрел… а то вечно на холодном металле спать… Надоело, да и ревматизм беспокоить начал.
Лопнув, словно мыльный пузырь, портал закрылся, прервав необъяснимую наукой связь между двумя совершенно разными мирами.
Подняв Оленьку на руки, чему она не сопротивлялась, я по ступенькам поднялся наверх и посмотрел на ясное солнышко. У стены административного корпуса, прислонившись к ней спиной, сидит тролль. На его расписном лбу я вдруг замечаю выцарапанное сердце, пронзенное корявой стрелой.
— Эй, тролль! — окликаю я его. — Откуда это у тебя? — В ответ каменное безмолвие.
— Это ведь ты его нацарапал, — напоминает Оленька, награждая меня поцелуем.
— Припоминаю… Это ж надо было так замаскироваться! Я ведь его за обыкновенную каменюку принял…
Из здания выходит Улюлюм, сопровождаемый Тихоном. Оба здороваются со мной, каждый на свой манер.
— Бур… бур…
— Ваур!
Почесав демона за ушком, я спросил рыцаря, как он себя чувствует.
— Нормально, — ответил тот. — Вот только за своего дракона волнуюсь. Он хоть и большой, но его всякий обидеть может. Знать бы, где он, что с ним…
— Можно попробовать.
— Что?
— Мне нужен мой шлем, тогда я поищу его через спутники. — Если чего Улюлюм и не понял, то основное требование уловил, потому что без слов пошел за моими доспехами. Кутаясь в леопардовую накидку, на пороге в сопровождении Агаты появилась Викториния. Она обвела нас сонным взглядом и сказала:
— Доброе утро!
Я сперва ответил на приветствие, а лишь после сообразил, что она не такая, как обычно. Белоснежные волосы, пухлые губки, карие глазки… Понял. Вчера она не разговаривала. И она больше не кобыла. В смысле, не единорог.
— А как ты… И где… Как?
— Это ты меня расколдовал.
— Я?! — От удивления я чуть не уронил Ольгу, которая в отместку укусила меня за ухо.
— Ты. Помнишь, ты говорил, что клин клином вышибают?
— Я такое говорил?! Когда?
— Вчера, — подтвердил князь. — Я еще сомневался, давать ли специальное секретное зелье, но ты меня убедил. Мы смешали его с водкой, поскольку она убивает все плохое, словно паразитов, и напоили принцессу.
— И что? У нас вышло?
— А никто и не сомневался, только ее высочество немного покапризничала, но мы загнали ее на крышу и все же напоили.
— Весело было, — поддакнула Викториния.
Я что‑то начал припоминать про зелье, которое передается в императорской семье из поколения в поколение. Его добавляют в вино и подносят случайным людям, которые затем превращаются в единорогов, безумно влюбленных в опоившего их человека. Помнится при нашей первой совместной трапезе этот же трюк попытались провернуть со мной, но из‑за моей наивной простоты (я благополучно подменил бокалы!) единорогом стала принцесса. Так ей и надо, отравительнице! Смутно вспомнились и гонки на крыше… очень смутно.
— Я так тебе благодарна, — сказала принцесса. — Можешь поцеловать меня.
Опустив валькирию на землю, я направился к руке императорской дочери, которую необходимо целовать. Они считают это наградой. Хорошо, Викториния чистюля, а если бы нет?
— И еще одна новость, — обрадовала нас Нарвалская принцесса. — Я влюблена…
Споткнувшись, я чуть не упал.
— И жду ребенка.
— Ваур? — удивился Тихон.
— Дофрукался, — проворчал я, поворачиваясь к нему.
— Ваур! — Демон увернулся от моей руки, вознамерившейся ухватить его за ухо, и бросился бежать.
Я кинулся за ним.
Появившегося на моем пути призрака я просто проскочил насквозь и услышал за спиной удивленный возглас.
Вернувшись через десять минут назад — гоняться за демоном без мотоцикла безнадежное занятие, — я застал всю компанию в сборе. Даже дракончик здесь — кружится в воздухе. Увидев меня, он издал свист и приземлился мне на плечо. Без защиты кольчужного костюма это болезненно.
— Ну куда же ты убежал? — с укором проговорила принцесса. — Давайте соберемся и пойдем расколдовывать моего жениха.
— А…
— Он, наверное, ждет не дождется нашего возвращения.
— А где он?
— В Диких пустошах. Ты же сам настоял, чтобы мы его там оставили.
— Но мы оставили только коней.
— Да как ты смеешь?! — возмутилась принцесса Нарвалская. — Он единорог.
— Ах единорог… — протянул я, вспомнив раскрашенного под панка скакуна имперского князя.
— А когда дракона искать будем? — поинтересовался Улюлюм.
— Потом, — заявила принцесса.
В облике кобылицы единорога она мне нравилась значительно больше…
— Сейчас, — говорю я наперекор ей.
— Я приказываю! — Она гневно топает ножкой, видимо позабыв, что больше не на копытах. — Ой!
— Мне ты приказывать не можешь.
— Сокрушитель не подчиняется императорским законам, — поддержал меня князь.
— Оба? — уточнил Улюлюм.
— Оба, — уверенно подтвердил я. — Но общечеловеческие законы над нами властны больше, чем над кем‑либо еще.
Забравшись в доспех, я приказываю компьютеру:
— Провести поиск объекта.
— Параметры искомого объекта?
— Дракон. Предположительно поверхность покрыта стальной чешуей. Вышел из яйца Великого дракона.
— Поиск не требуется. Объект находится под непрерывным наблюдением орбитальных спутников.
— Где он?
— В точке конечного расположения.
— Понятно‑понятно… Хотя ничего не понятно. Лучше покажи.
Компьютер послушно предоставляет требуемую картинку.
Бескрайний океан, посередине которого сидит дракон.
Его крылья распростерты во всю ширь и обращены навстречу солнечным лучам. Голова периодически опускается в воду, и над ней начинает клубиться пар.
Заинтересованный непонятными действиями дракона, я спрашиваю компьютер:
— Чем объект занимается?
— Выполняет заложенную в него программу.
— Попробуем иначе. В чем заключается его задача?
— Создание дополнительного участка пригодной для существования среды.
— Не понял.
Динамики совершенно по‑человечески вздыхают и говорят:
— Видишь безжизненный океан?
— Ну…
— Так вот, здесь будет город‑сад.
— А кто такие древние? — резко сменив тему, спрашиваю я.
— Данная информация закрыта.
— А твое назначение не под грифом «Совершенно секретно»?
— Нет.
— И… и… — Поняв, что пауза грозит затянуться до бесконечности, я конкретизирую вопрос: — Каково твое назначение?
— Развлечение и обеспечение безопасности.
— Компьютерный клуб на одного, — бормочу я с усмешкой. — Так что там насчет древних?
— Информация конфиденциальна и защищена паролем.
— Так взломай его, ты же хакер!
— Это противозаконно, — заявляет компьютер.
Ну все… Хакер объясняет мне необходимость соблюдения закона. Они меня доведут до нервного срыва… Все вместе и каждый по отдельности.
Сейчас быстро решу насущные вопросы и поеду с Оленькой в Забавицевский собор Триединого дракона. Думаю, Седой Пантелей будет рад нам. Но сперва нужно расколдовать единорога для принцессы, наведаться на Ваурию и подыскать Тихону отраду для глаз и эликсир для сердца в виде оранжевоглазой демоницы, а то он тут всех зафрукает…
Поднимая пыль, к нам приближается смерч.
Недолго думая я касаюсь земли кончиком меча.
— Я пришел, — заявляет Дурик, поднимаясь из пепла.
— А кто тебя звал? — говорю я, даже не пытаясь казаться вежливым. Мой дракончик поддерживает меня струйкой пламени и гневным свистом.
— Ты.
— Я‑а‑а?!
— Не лично, конечно… Куда уж Сокрушителю до нас снисходить. Твой джинн передал. Сказал, что ты меня расколдуешь…
— Джинн!!!
От моего крика даже окаменевший тролль встрепенулся и испуганно открыл глаза.
Прибежавший на крик джинн, заметив Дурикбумбера, спрашивает его:
— А где другой? Обоих легче расколдовывать будет.
— Ну все… — Обхватив голову руками, я опускаюсь на землю. — Если мне впредь придется иметь дело с джинном и выпивкой, то я надеюсь, что это будет джин‑тоник.